Таня
Шрифт:
Последний день гастролей выдался суперсолнечным, пахнущим цветущей магнолией и акацией, суетливым и насыщенным, как это обычно и бывает в поездках. Мы уже собирали чемоданы, бегали в сувенирный магазинчик отеля за подарками родителям с самого утра и тратили по пятнадцать копеек за минуту разговора с Москвой в местной телефонной кабинке. Матери я купила духи «Белая акация», потратив почти всё из выданных мне на поездку денег. В этот день мы катали последний спектакль и, как обычно, толпились за кулисами в еле освещённом длинном коридорчике, уже загримированные и одетые в костюмы, слушая, как зал наполняется зрительским гулом.
Разминаться перед началом спектакля было делом естественным, и многие из нас приседали, пробуя силу шнуровки на фигурных ботинках, делали наклоны в разные стороны или крутили невидимый хулахуп. Я разминалась рядом с Маринкой – солисткой одного из номеров – и даже не поняла сначала, почему она громко закричала и меня начали от неё отпихивать. Оказывается, в тот момент, когда я едва согнула правую ногу в колене и потянула её назад, Маринка наклонилась, чтобы запихнуть болтающийся бантик шнурков в ботинок и со всей дури напоролась на лезвие моего конька. Из-под ладоней, закрывавших её лицо, текла кровь, у меня потемнело в глазах… Очень быстро приехала скорая помощь и Маринку повезли в больницу, а номер мы кое-как откатали уже без неё в самом конце программы.
Вечером перед отлётом мы встретили её в гостиничном номере с заклеенным пластырем правым глазом и узнали, что у неё сильно рассечены бровь, веко и что она чудом не лишилась глаза. В больнице ей наложили швы и позвонили родителям. Не знаю, о чём тогда думала Маринка, а я представляла какой шок испытает её мама, встречая свою дочь в московском аэропорту…
Весь вечер после финального представления мы маялись дурью, набившись в Маринкин номер и играя в бутылочку из-под советского шампанского, купленного непонятно где и как мальчишками старшей группы. Конечно, они это шампанское и распили, явившись к девчонкам уже навеселе…
Перед наметившейся вечеринкой по поводу сохранившегося Маринкиного глаза в девять вечера тренеры нас проконтролировали, убедились, что все на своих местах, пожелали спокойной ночи и поднялись к себе на этаж заниматься своими взрослыми делами.
Жили мы почти все, кроме тренерского состава, на третьем этаже гостиницы, и прямо под нашими балконами находилась огромная клумба, густо утыканная весенними тюльпанами и нарциссами. Мальчишки предложили нарвать этих цветов, чтобы мы могли замотать их в вымоченную водой газету, завернуть в целлофановый пакет, положить в чемодан и привезти в Москву эдаким сюрпризом. Сделать это естественным способом, спустившись на первый этаж по лестнице, выйдя на улицу, надрав тюльпанов и вернувшись с ними назад, незаметно пройдя мимо дежурных тётенек на стойке регистрации, было практически невозможным мероприятием, и кто-то из мальчишек предложил смелый план: связать простыни, спуститься по ним вниз к клумбе, надрать цветов и таким же способом вернуться назад. Девки испуганно замотали головами, а мальчики бросились собирать и связывать простыни узлами, закрепляя конец самодельного «каната с муссингами» на балконной перекладине. Вниз полез Сашка – самый смелый и по ходу пьяненький из всех. Остальные должны были стоять на подстраховке, держа изо всех сил верхний конец простыни, прикреплённый к балкону. В общем, Сашка полез… Как он рвал внизу цветы мы почти не видели, темнота и кроны деревьев всё скрывали, но через некоторое время мы услышали милицейский свисток и поняли, что наш храбрец спалился. С балкона нас моментально сдуло ветром, мы даже не успели отвязать явную улику в виде белых простыней и стремительно разбежались по своим номерам.
Сашку с сорванной наспех охапкой цветов милиционер приволок в фойе гостиницы и вызвал старшего тренера. Марина Андреевна долго заполняла какие-то бумажки, слушала вместе с Сашкой внушения представителя правоохранительных органов, курила одну сигарету за другой и платила штраф, уверяя всех, что мальчик он хороший и что с ним разберутся на собрании коллектива, взяв на поруки, и что всё это в последний раз. Сорванные цветы водрузили в вазу на стойке регистраторши, забрали из номера искалеченные подвигом простыни и разошлись спать.
Следующим утром по дороге в аэропорт нас завезли на какой-то городской рынок, и мы на оставшиеся деньги накупили у обрадовавшихся бабулек свежесрезанных нарциссов и тюльпанов. Запах в салоне самолёта стоял сумасшедший, взволнованные предстоящей встречей с родителями, мы летели домой. Выходя по лестнице трапа из самолёта и глотая прохладный московский воздух, я гордо несла в руках букет из ярко-жёлтых нарциссов, напоминавших мне кучу маленьких солнечных шариков на тоненьких зелёных ниточках-стебельках, готовых сорваться в небо, если случайно отпустишь их из рук…
Светка
В далёком 1985 году я работала в Московском цирке на Проспекте Вернадского, который имел ледовую арену – гордость советского цирка.
Под основной ареной этого цирка находилось громадное подвальное помещение, где были размещены техническое оборудование и ещё три арены: плавательный бассейн, ледовый каток и манеж с песком для работы с животными, например с лошадьми. В шахту вела довольно узкая лестница, которой пользовались артисты и технический персонал. Поднималась из шахты только одна из арен с помощью сложного подъёмного механизма – домкрата – на высоту основного манежа. Кастинг в коллектив ледового номера был жесточайший и далеко не по количеству побед и медалей, а по росту, комплекции и весу. Костюмы для удобства шились по одному лекалу, и только головные уборы по индивидуальному, так как вес «хрустальной люстры» на голове весил почти три кило. Попробуйте представить, что девять барышень вытворяют кордебалетные «па» на коньках в длинных костюмах с пайетками и прочей мишурой и громадной люстрой на голове на манеже всего в тринадцать метров. Цирковые ледовые шоу в те времена считались экзотикой, и народ валил на представление почти два года существования спектакля.
Четверых артисток взяли из детского театра на льду, меня в том числе с моей подружкой Светкой. Счастью нашему не было предела: помимо нехилой по тем временам зарплаты мы ещё имели возможность покупать импортные шмотки и косметику, привозимые артистами из заграничных гастролей на продажу прямо в цирк. Всё это богатство вываливалось в центр тренировочного манежа, и начиналась «драка» за итальянские сапоги, колготки с люрексом и косметические наборы «pupa». Ходили мы тогда, конечно, как иностранки, так нам казалось, на зависть самой лютой московской фарце. В выходные дни мы все с самого утра пропадали в цирке, даже если не было репетиций, потому что жизнь там всегда кипела. Пили сухое вино, заедали вечным салатом «оливье» из местного буфета и бегали курить в женский туалет, в котором даже зимой никогда не закрывалось окно. Бухали, курили и трахались по гримёркам в цирке почти все, не говоря уже об интригах и сплетнях, поэтому скандалы случались в сборной труппе частенько. Решали все социальные проблемы в коллективе всегда кулуарно, без привлечения общественности и всяких там партийных, комсомольских и других организаций, а иначе – «волчий билет» и гудбай, цирковая карьера. Да, цирковые уводили из семей жён и мужей, причём жили и работали все в одном месте годами! Страсти в цирке кипели нешуточные, как в коммуналке: на первом этаже пукнешь, на втором скажут «не кашляй» – ничего не утаишь!
Самым трепетным в нашей гримёрке делом было накладывание грима перед выступлением с ежедневным приклеиванием на канцелярский клей громадных ресниц, самолично сделанных из конского хвоста местного вороного красавца коня по кличке Граф. Раз в месяц мы с девчонками подкупали коньяком смотрителя в цирковой конюшне и он состригал нам втихаря кончик Графского хвоста, который мы дербанили уже на всех. В театральном магазине, который должен был обеспечивать артистов всем необходимым, ни хрена не было, а ленинградской тушью с плевком в коробочку ничего толком не намажешь. С ресницами из хвоста объём получался шикарным и наши глаза-блюдца зияли чёрными дырами и видны были даже галёрке. Иногда в полном гриме я ездила домой, на метро, чтобы все восхищались и завидовали, артистка же!
Появлялись мы на манеже феерично. Сначала на коньках при полном параде спускались по той узкой лестнице в подвал, залезали на ледовый манеж, принимали соответствующие сценарию позы и в кромешной темноте манеж поднимался наверх. В это время под куполом цирка выступала воздушная гимнастка на кольце и все софиты были направлены на неё, отвлекая зрителей от процесса смены манежей. Потом врубался полный свет, менялась музыка и мы начинали кататься. Зрители ахали от неожиданности и начинали восторженно аплодировать.
Но однажды заклинило подъёмный механизм… Мы в полной темноте уже на четверть поднялись наверх и вдруг резко остановились. Понимаем, что что-то пошло не так: сверху дёргается гимнастка, которая должна уже закончить свой номер, но свет не включают, запуская музыку уже по второму кругу. Мы начали подмерзать, пытаясь сообразить, что может быть дальше, инструкций-то никаких на этот случай не было! Вдруг снизу слышим отборный мат: «Прыгайте, блять, вниз, эта хуйня сломалась! В руки ко мне прыгайте, по очереди!» – орал из темноты шахты техник. Как прыгать в коньках на кафельную плитку, мы не понимали, да ещё и в полной темноте – а освещение, видимо, специально не включали, чтобы не пугать зрителей. Валились мы вниз как мешки с картошкой из грузовика. Кто-то догадался снять коньки, кто-то «люстру» с головы, я же сняла с себя всё и даже колготки в сеточку – самое ценное. Я и Светка отделались испугом и на радостях тем же вечером напились вдвоём шампанского в знаменитом кафе «Космос», что располагалось на улице Горького, где у меня успешно скоммуниздили серебряную брошку «фигурный конёк» и пять рублей. Представление тогда всё равно пришлось остановить, в зрительном зале включили свет, и все увидели то, что должно было остаться тайной.