Чтение онлайн

Олежка – блондин с голубыми глазами и губами уточкой – мне не нравился, вот совсем. Потому что я была влюблена в Серёжку – брюнета с карими глазами, отец которого привозил ему жвачку из заграницы, в которую постоянно летал, а Серёжка нам её пафосно раздавал. Иногда мы её пережёвывали, меняясь друг с другом вкусами. Жвачные пузыри мы научились надувать быстро, размазывая лопнувшие липкие лоскуты в самых неподходящих местах. Но Серёжка бегал за другой девочкой, а я тихо страдала и принимала ухаживания Олежки, который выражал свою любовь довольно обычным для этого возраста способом: звонил в дверь и сматывался, отнимал и жёг моих бесценных немецких пупсиков в ванночках, мазал портфель мелом и вообще уделял мне много внимания. Я не сопротивлялась, изредка жалуясь матери на этого недоумка, умудрившегося стать двоечником в первом классе. После всех Олежкиных телодвижений в мою сторону Валентиной Ивановной было принято решение познакомиться с нашей семьёй поближе.

Играть на инструменте мы с Олежкой, конечно же, не умели, но я мечтала, а ему было пофигу: он любил войну, солдатиков и жечь костры на местном пустыре. Поэтому мне было обидно вдвойне, почему пианино у него и используется как подставка для всевозможных декоративных вещиц, а не для музыкального воспитания единственного отпрыска. В те времена покупали всё, на что подходила какая-нибудь очередь, не важно, пылесос это, пианино или самый дефицитный шкаф «Хельга». Очереди перекупались за деньги, народ шёл ночью на перекличку к заветному магазину. Но помимо номерка в очереди надо же и деньги ещё иметь, а у нас их с матерью катастрофически не хватало на такие вот товары не первой необходимости.

Взрослые сели за стол провожать старый год, я сразу накинулась на нервной почве на мандарины, а Олежка стал бренчать по клавишам пианино, проверяя на слух, чем отличается белая от чёрной. Валентина Ивановна смотрела на меня в упор, наверное, считала съеденные мной мандарины. В какой-то момент она не выдержала и убрала со стола наполовину пустую вазу, сказав, что от мандаринов бывает диатез и скоро у меня начнут вонять уши от гниения этого самого диатеза. Я покраснела, Олежка громко заржал. Катюня вытащила меня из-за стола, и мы засобирались домой. Праздник был безвозвратно испорчен, а мой одноклассник всё не унимался, ещё громче барабаня кулаками по клавишам. Подлетела я к нему в одном сапоге и со всей дури хлопнула крышкой пианины по его рукам. Все завизжали. Скандал был жуткий, Олежку отвели в травмпункт, а меня отодрали дома ремнём, но я не орала, считая себя отомщённой по всем пунктам. Через год мне купили пианину, а Олежка с тех пор обходил меня стороной – «прошла любовь, завяли помидоры».

Когда мне было 12 лет, я получила травму на катке. Наша группа по фигурному катанию в весенние месяцы делила одну большую площадку в ледовом дворце АЗЛК «Москвич» с мальчишками, постигающими премудрости хоккейного спорта. На одной половине катались фигуристы, на другой хоккеисты, и граница между нами была очень условной. Скорости у обеих команд были бешеными, соперничество тоже.

Мальчишеская экипировка, укомплектованная защитными «ракушками», клюшками и шлемами, давала им явное преимущество, и мы со своими колготками и платьями из тонкого эластика пытались смотреть в оба, виртуозно уворачиваясь от летевших не в ту сторону шайб и поднятых клюшек. На одной из таких тренировок мне не повезло, я сильно разогналась и со всей дури налетела на хоккеиста Сашку, который тоже меня не видел.

Удар головой о бортик был такой силы, что я потеряла сознание и очнулась уже в раздевалке. На одной коленке зияла кровавая дыра, в глазах адскую пляску танцевали «звёздочки», вокруг меня суетились тренера и Сашкин отец, в тот день присутствовавший на тренировке. Он и доставил меня в ближайший от стадиона травмпункт на своём стареньком «Москвиче».

Коленку мне благополучно зашили, а вот гематома на голове и диагноз «сотрясение мозга» требовали длительного лечения в детской больнице, и спустя несколько дней меня отправили домой долечиваться и соблюдать постельный режим. В школу ходить было не надо, от домашних заданий меня освободили, целыми днями я валялась в кровати и ничего не делала.

Через какое-то время вдруг заметила, что с наступлением темноты я вижу всё как в тумане: объекты расплывались, и я никак не могла оценить расстояние между ними. Приехавший домой врач сказал, что, скорее всего, это «куриная слепота», возникшая на фоне черепно-мозговой травмы. Мне назначили витамины и посоветовали три месяца провести на свежем воздухе, есть много ягод, овощей и фруктов. Деревня, по мнению доктора, была лучшим для меня «санаторием», и моя мать начала собираться в Миленино, где у Бабшуры был свой деревенский дом и куда она уезжала на всё лето.

В солнечный субботний летний день мягкий «Икарус» с Щёлковского автовокзала по маршруту «Москва – Касимов» с полным народа салоном вёз нас почти пять часов по ухабистой дороге, создавая у меня ощущение дальнего путешествия. Я – ребёнок городской, совсем не понимала, чем буду заниматься целых три месяца в богом забытой деревне, где до ближайшего райцентра Спас-Клепики, что в Рязанской области, почти пятьдесят километров. Мать положила в мой чемодан цветные карандаши, коробку акварельных красок, альбом для рисования и «Сказки народов Мира», чтобы я не слонялась без дела, развивала свои художественные способности, а заодно и не забывала алфавит.

Вылезли мы из автобуса в маленьком городке со смешным названием Тума, пересели в раздолбанный местный ПАЗик и ещё час тряслись до районного цента Клепики, откуда до нашей деревни вообще уже ничего не ездило, кроме тракторов, грузовиков и случайных попуток, одна из которых нас с мамой и довезла до соседней деревни Норино. Оставшиеся три километра мы с чемоданом и рюкзаком, полным московских деликатесов, тащились пешком вдоль колхозных полей.

Бабшурин дом я узнала сразу. Он был бревенчатый, немного кривоватый, окружён высоким потемневшим деревянным забором, скрывавшим внутренний двор, и с яркими резными наличниками на окнах, выкрашенных Бабшурой голубой вонючей краской к новому летнему сезону. Перед окнами колосился цветник с «золотыми шарами» и бордовыми георгинами. Деревенские разномастные дома вытянулись неровной линией вдоль уводившей к коровнику пыльной дороги, по которой мальчишки катали палкой ржавое колесо от телеги. «Звенящую тишину» нарушали мычащие коровы и стрекочущие кузнечики в высокой траве, а коровьи лепёшки тусклыми минами, разбросанными во всех видимых глазу местах, дополняли этот сельский колорит.

Скрипучая калитка была не заперта, и мы вошли, поставив вещи на ступеньки крыльца под навесом. По двору гордо вышагивали белые куры и один яркий петух, бегали пушистые цыплята, из сарая пахло сеном и куриным навозом. В две одинаковых металлических банки из-под сельди-иваси было насыпано пшено и налита вода – птичья столовка.

Бабшуру мы нашли в довольно большом огороде, стоявшей на четвереньках среди картофельных кустов, одетую в телогрейку-безрукавку на цветастый халат и в неизменные галоши на шерстяной носок в жару.

Несколько ровненьких грядок с овощами и кучей хаотично посаженных яблочных и терновых деревьев, из плодов которых мать делала домашнее вино, создавали впечатление большого хозяйства. Вдоль забора Бабшура посадила малинник и смородиновые кусты – витамины для детского здоровья и счастья. Увидев нас, усталых и запыхавшихся с дороги, Бабшура бросила свои дела, обтёрла грязные руки о передник, громко и радостно заголосила, явно обрадовавшись нашему приезду, смачно расцеловала и сразу повела в избу, устраивать и кормить. Дом состоял из одной большой комнаты с русской печкой, маленькой кухоньки, скрытой за ситцевой занавеской, сенцов, где положено было снимать одежду и обувь, и ещё одной маленькой комнаты, где стояла колченогая кровать и старый сундук, набитый Бабшуриными «нарядами». Ещё у неё была прялка, и все мои шерстяные носки и варежки были связаны матерью из шерсти, которую Бабшура самолично пряла. В сенцах пахло керосином и сушёным зверобоем, из которого она делала «веники» и подвязывала к натянутой под потолком верёвке – «ото всех хворей». Туалет располагался во дворе рядом с сараем, а колодец с ледяной водой и привязанным к крутящемуся деревянному «рукаву» верёвкой цинковым ведром – рядом с дорогой. Воду, если не было дождей, Бабшура таскала из этого колодца и наливала в большую бочку, используя для полива огорода.

Почти всё Бабшура готовила в чугунках в печке, топившейся дровами. Каша «дружба», топлёное молоко, рассольник, щи, пироги и блины на дрожжевом тесте, молочная лапша и картошка в мундире обладали неимоверной сытностью и чудесными запахами. Магазин в деревне был маленьким, и покупались там только «серый» хлеб, развесное печенье, мука, постное масло, сахар, соль, керосин для лампы и спички. Сметану, творог и даже сливочное масло Бабшура делала сама. За парным коровьим молоком нужно было ходить за километр на ферму или покупать у соседки, державшей симпатичную Бурёнку.