Чтение онлайн

Но ничто не могло утешить Татьяну. Теперь разнесут по комбинату о ней славу гулящей девки. А что она может сделать, чтобы люди не поверили Князевой? Ничего! Значит, надо бежать. Куда — неважно. Но здесь, на комбинате, она работать не будет. В эту минуту ей больше всего не хватало Дроботова. Он, конечно, посоветовал бы, что ей делать. Но театр на гастролях, Дроботова нет в городе. «Милый Иннокентий Константинович, если бы вы только знали, как тяжело и плохо вашей Тане, которую вы уже, наверное, забыли».

Дома, никому ничего не сказав, она легла спать. Но сон не шел. Она поднялась, потом без цели бродила по двору и огороду, нигде не находя себе места. Она чувствовала себя беспомощной. Только совершенно ничтожного, недостойного человека могут так оскорбить, как оскорбили ее. Она даже не может сказать об этом деду. И вообще лучше уйти к Ульке, а то начнут расспрашивать да выпытывать.

У Ефремовых ее встретил Федор. Он сидел за столом и пил чай, рассматривая свое лицо в никелированной поверхности электрочайника.

— Уля у себя? — спросила Татьяна.

— Ушла куда-то со своим Матвеем. Выкопала себе жениха из прошлого.

— Во-первых, ему только тридцать шесть, он совсем не старый, а во-вторых, он не жених, а просто товарищ.

— Ты вот тоже ходишь одна, товарища найти не можешь. Не скучно?

— Скучно? Не знаю.

Федор оживился:

— Я тебе скажу — ты поменьше Ульку слушай. Вот не понимает сестрица, что так просто хорошую жизнь на ладошке не поднесут. И ты такая же. Ну скажи, зачем тебе глина? Ну чего ты там, на комбинате, добьешься? Седьмого разряда? Да и то через десять лет! И в этом счастье? А я бы тебя мог устроить инспектором горторготдела. Инспектор Тарханова! Гроза глинских торгашей. Положение, отношение, уважение. Ты только в магазин, а тебе уж норовят что-нибудь подсунуть: окорок, панбархат, бурки.

— Не вижу ничего хорошего. Взятка.

— А зачем ее брать? Тебе взятку, а ты взяточника к ногтю. А нашему обществу честные люди нужны. Этого только Улька не понимает. Видишь ли, она считает, что человек должен быть честен вообще. А по-моему, всякая честность должна пользу приносить. Иначе на свете честные люди переведутся и останутся одни жулики. Так пойдешь инспектором?

— Подумаю... — Татьяна хотела уйти, но поймала себя на мысли, что с Федором она забыла о своих горестях, и спросила: — Я тебе не помешаю? Посижу и уйду.

— Сиди. Ты все же лучше моей сестрицы. Ей бы в монастыре игуменьей быть. Черства и упряма! Кругом одни принципы. Создала бога и молится ему. А кто другой веры — хулит. Честное слово, как в средние века. Не сестра, а инквизитор. Ну, ничего, вот женюсь, дадут отдельную квартиру в новом доме — и дня тут не проживу.

Татьяна рассмеялась.

— И почему все женихи немного смешные?

— Ты о деле лучше подумай! Решишь в инспектора пойти — скажешь! Мне нужно честный аппарат подобрать. Чтобы не подвел.

Они проговорили с Федором до позднего вечера. Теперь она спокойнее думала о том, что произошло днем в прессовом цехе, а когда вернулась Уля, даже не прочь была посмеяться над поздними ее прогулками.

— А Матвей серьезно за тобой ухаживает?

— Даже слишком.

— Тебе, конечно, он не подходит?

— Я ему не подхожу.

— Молода?

— Глупа.

— И верно, дура.

— Он с горя ко мне привязался. Пойми, с горя.

— Выдумываешь все. Верно Федя говорит — принципы кругом.

— Ты меня Федором не понукай, — рассердилась Уля. — Что он в этом понимает? — И вдруг расплакалась. — Ох, трудно мне, Танька.

Татьяна часто оставалась на ночь у Ефремовых. В воскресенье утром решила выспаться за всю неделю. Она научилась ценить сон. Особенно в выходные дни. Но уже в восемь утра ее разбудили громкие, доносящиеся снизу голоса. Спорили о чем-то Федор и Уля. И спорили резко.

Татьяна спустилась с верхотурья. В горнице за столом сидел в одних исподних безучастный, снулый, свертывающий дрожащими руками козью ножку старик Ефремов, у буфета вышагивал взад и вперед Федор, у окна стояла взволнованная, чем-то разгневанная Уля.

В этом доме, который построил сгорбленный, вечно жалующийся на свои болезни старик Ефремов, в доме, где чувствовал себя хозяином Федор, она впервые увидела Улю такой чужой брату и отцу, но властной, требовательной и не знающей пощады. Татьяне всегда казалось, что Улька похожа и на отца и на брата: такая же, как они, близорукая, так же щурит глаза. Но сейчас она увидела, что это внешнее сходство лишь подчеркивает ее несхожесть с ними. И жалкий, сгорбленный старик Ефремов, и обычно уверенный в себе Федор щурились, прятали свои глаза, будто что-то скрывая, а прищуренные глаза Ули как бы вглядывались в даль, она искала там, в большом мире, свет и тепло, находила — и сама, казалось, излучала тепло и свет всем своим существом. Веяло от нее чистотой души, беспощадно обличающей Федора в чем-то очень нехорошем.

— Ты не имеешь права, не имеешь права. Это подло!

— Заладил Афон, что патефон, — отмахнулся Федор.

— Ты должен жениться на ней. Ты дал слово.

— Женитьба — не торговля, — невозмутимо ответил Федор. — Слово дал и обратно взял. Любой райком меня оправдает.

— Как ты можешь так рассуждать?

— Что у нее, ребенок от меня?

— А ты считаешь, что обязывает только ребенок?

— Я не обманул ее, — продолжал Федор.

— Еще не хватало, чтобы ты ее обманул.

Тут Федор снова не выдержал упреков сестры и, стукнув кулаком по столу, крикнул:

— Так что ж, по-твоему, мне ни с кем гулять нельзя?

— А про сговор забыл? Я же с тобой к ее отцу и матери ходила. Говори по-честному, другая приглянулась?

— Ты своего Матвея допрашивай. А я терплю, терплю, да и не вытерплю.

— Другая? — повторила Уля.

— Тебе-то какое дело? Ну, другая. И отстань!

Татьяна не знала невесту Федора, и женится на ней Федор или нет, ей было совершенно безразлично, но она громко спросила:

— Это кто же кого обманул?

Увидев Татьяну, Уля прекратила спор с братом и сказала:

— Танька, вчера в комитете комсомола был разговор о твоем деле. Решили требовать показательного, товарищеского суда над Крюковым и Князевой.

За эти дни, что прошли после столкновения с Князевой, обида Татьяны притупилась, и она почти равнодушно сказала:

— Чего с дрянью связываться?

— Еще этого не хватало, — возмутилась Уля. — Люди хулиганят на производстве, а мы будем им потакать?