Чтение онлайн

Она не договорила. На нее обвалился шквал хохота.

— Ай да Верка! Ай да княжна! Вот так сказала!

Ничто не могло унять хохот собрания. Сама Уля Ефремова смеялась, держа в руках пробку от графина с водой и забыв, что она хотела восстановить тишину. Смеялись все не потому, что не поверили смехотворной претензии Верки на княжеское достоинство. Наоборот, ей охотно поверили, что она княжеский потомок. Ну и дожили, докатились князья до Верки Князевой! По потомкам и предки. И, может быть того не сознавая, они смеялись не столько над Веркой, сколько над ее знатными родичами. Где их былая сила и власть над людьми — над отцами их отцов, над матерями их матерей? Не часто так можно посмеяться. От всей души, так беззаботно, и почувствовать на мгновение, что они живут в годы, когда о княжеской поре им напомнила лишь сбившаяся с пути гулящая девка. Но где она? Верки в Красном уголке не было.

— Суд идет, а подсудимой не видно.

— Сбежала. Не выдержала разоблачения.

Уля взглянула на Татьяну и покачала головой.

— То товарищеского суда не хотела, а то бух, и прямо на производственном совещании.

— Раньше только меня касалось, а теперь всех.

— И раньше всех касалось, — сказала Уля.

— Я понимаю, что всех, но это было совсем не то. Я должна была спасти Белку, разоблачить их.

— И разоблачила?

— Да.

— А шайку упустила.

Дома она все рассказала деду Игнату. Он не осудил ее и не похвалил. Только задумчиво произнес:

— И я нелегко вживался.

Татьяна долго не могла заснуть. Все, что было вчера, так отличалось от того, что произошло сегодня.

Верка Князева не была поймана с поличным, и все же ей не удалось уйти от обвинения в хулиганстве и содержании притона. Вместе с Крюковым ее уволили с комбината, а делом о притоне занялся следователь. Татьяна Тарханова могла бы свободно забыть неприятное столкновение с Князевой. Но одно продолжало ее волновать. И совсем не то, что обычно волнует в таких случаях людей, оказавшихся во вражде с уголовным миром. Ведь он так мстителен.

Несмотря на то что ни Князева, ни Крюков уже не работали на комбинате, все же из предосторожности Татьяну перевели на формовку. Так вернее. А то мало ли закоулков, мимо которых приходится ездить на тележке. Для большей безопасности ее даже поставили рядом с Улей. На этом настоял Матвей. Комбинат, к которому Татьяна была равнодушна, с которым связывала ее лишь необходимость иметь какую-нибудь работу, защитил ее и не дал в обиду. А ведь совсем недавно она боялась, что люди узнают о ее жизненных неудачах, вторгнутся в ее душу. Ну вот они и вторглись! А на душе стало светлее. И вместе с этим ощущением возникло желание, которого раньше у нее никогда не было. Вот форма, глина — надо сделать огнеупор. С нее еще не требуют быстроты в работе, красивых, точных линий. То, что она делает, еще может не идти на сушку и в обжиг. Но почему так радостно, когда Уля берет ее изделие и ставит на свою доску? Значит, получается! И как хорошо на душе, когда ей удается одновременно одной рукой открыть форму, другой подхватывать глину и, не прерывая движения рук, бросить глину в форму, форму закрыть, тут же ударом молотка утрамбовать массу и закончить все это легкой, плавной посадкой отформованного изделия на широкую доску. О, это сделать не так просто, но потому и интересно. В этой работе есть что-то от скульптора. И этот процесс овладевания мастерством формовщицы приносил Татьяне еще одно чувство. Чем лучше и быстрее в ее руках отформовывался кусок глины, тем спокойнее становилось у нее на душе и тем больше с каждым днем она ощущала свою силу. Теперь ее занимала не столько Князева, сколько те мысли, что неожиданно пришли к ней после того, как Князева была уволена. Сколько раз в школе ей говорили: «коллектив, коллектив». Сколько раз она сама повторяла: «коллектив, коллектив». Но только теперь поняла, что это такое. Нет, это не просто сто, пятьсот, тысяча людей, работающих под одной крышей. Коллектив — это человек для человека. И комбинат — это не только место, куда приходят возить глину, формовать кирпичи, обжигать их в печах. Комбинат — это дом людей, их жизнь. И счастье — тоже. И люди комбината — это не просто те, кто работает рядом. Они связаны друг с другом всей своей жизнью, всем своим будущим. Иначе она не защитила бы Белку, и никто не защитил бы их обеих. И это ощущение заставило ее серьезно усомниться: а так ли силен Федор, как это ей казалось? Да и какую защиту она нашла в нем, зачем ей нужна его защита? От кого? Она по-прежнему считала его своим женихом, они часто виделись, но ей было не до него, тем более что дело Князевой, которое казалось таким ясным, приобрело неожиданный поворот.

Все началось с того обычного зимнего дня, когда секретарем парткома комбината был выбран Сухоруков. Многие недоумевали — это кто же такой? Но те, кто работал до войны, сразу вспомнили: да это тот самый Сухоруков, что был секретарем в горкоме партии. Алексей Иванович Сухоруков! Сколько лет прошло. Еще до войны его перебросили в другой район, потом воевал, потом учился в высшей партийной школе. Одним из первых к новому секретарю парткома пришел Матвей. Раньше они никогда не встречались, и все же Матвей хорошо знал его. Так вот каков этот бывший недруг, а потом друг Тарханова... Матвей окинул взглядом сидящего перед ним бритоголового, с пристальными глазами человека и подумал: «Тут комбинат, миллионная программа, а он, Матвей, лезет к новому секретарю с пустяковым делом. Но ведь программу делают люди, а его, Матвеево, дело имеет прямое отношение к людям». Матвей опустился на стоящий у окна диван и сказал так, словно Сухоруков обязан знать все, что касается комбината:

— Я к вам по делу Князевой.

— Мне о нем как раз вчера на бюро горкома очень подробно рассказал прокурор.

— Прокурор? — обрадовался Матвей. — А он вам не сказал, почему они ограничили следствие Князевой, в сущности говоря, одной беспутной девкой?

— Ее квартира была притоном, она заманивала к себе молодежь. Вина не маленькая. И достаточная, чтобы провести показательный процесс.

— А вам сказал прокурор, что было найдено при обыске?

— Кажется, какие-то фотооткрытки... Милый с милой как голубок с голубкой воркуют.

— Можно подумать, что там нашли всего несколько открыток, — не без сарказма заметил Матвей. — А их было несколько комплектов.

— Наверное, Князева любительница этого вида искусства.

— Только ли любительница? А на какие деньги она пировала со своими друзьями? — спросил Матвей. — Я этот вопрос задал следователю. И знаете, что он ответил? Складчина! А что они складывали? Зарплату?

— А что же, по-вашему?

— Я абсолютно уверен, что мы имеем дело не просто с разгульной компанией, а скорей с какой-то торговой компанией по сбыту мещанских фотооткрыток. Пройдите по общежитиям, побывайте на дому у наших молодых работниц, и вы убедитесь в этом! Откуда все эти тысячи и тысячи открыток?

— Вы думаете, что их фабрикует Князева? — спросил Сухоруков.

— Уверен, что не Князева... И потому прокурор делает ошибку, ограничивая ею все дело. Князева — маленькое звено большой цепочки. Представьте себе: где-то кто-то снимает и печатает тысячами эти открытки; где-то кто-то торгует ими, и уже не где-то и кто-то, а наша молодежь на наших глазах впитывает этот яд мещанства и пошлости... А мы не можем найти главных отравителей человеческих душ!

— Вы с прокурором говорили?

— Он считает: если все дело ограничится Князевой, то мы сами в этом виноваты. Видите ли, дело началось с разоблачения Князевой на производственном совещании.

— И кто же ее разоблачил в столь неподходящем месте? — рассмеялся Сухоруков.

— Наша работница Тарханова.

— Уж не родня ли Игната Тарханова?

— Внучка!

— Узнаю старика. Тот тоже все делал наотмашь. Ну, ничего... Было время — исправили ошибку деда, исправим ошибку и внучки. Тем более что не так уж она велика, как это кажется прокурору.

Было решено начать наступление против мещанских фотооткрыток по всему фронту. На собраниях молодежи был поставлен вопрос о бойкоте фотооткрыток, группа комсомольцев взяла под наблюдение их продавцов, и у Матвея, которому поручили возглавить всю эту борьбу, было такое ощущение, что очень скоро ему удастся обнаружить фабрикантов мещанского идеологического товара. Правда, сама борьба осложнялась тем, что многие девчата решительно не понимали, чем уж так плохи открытки, где длинноволосый юноша шепчет нежные слова своей размалеванной возлюбленной, и еще тем, что у дверей кино, на базаре и в вагонах местного поезда перестали появляться торговцы фотооткрытками, но исход борьбы не вызывал никакого сомнения. Концы вытягивались в нити, сложный клубок постепенно распутывался, и он бы неизбежно распутался, если бы вся эта история с Князевой не померкла в глазах глинской общественности и куда больший интерес приобрело дело Матвея Осипова.

В ночь на воскресенье Татьяна засиделась с Улей и осталась у нее ночевать. После собрания, где Татьяна разоблачила Верку, дружба между подругами восстановилась сама собой. В этой дружбе Федора как бы не существовало. Когда Татьяна приходила к нему, чтобы пойти в кино или в театр, Уля делала вид, что это ее не касается, а когда Татьяна приходила к Уле, Федор либо уходил из дому, либо весь вечер сидел у себя в комнате и не поднимался в светелку сестры. Но в воскресенье утром вокруг самовара у Ефремовых собралась вся семья. Федор, считая, что Татьяна пришла не к нему, пил чай, отгородившись от всех газетой, Уля рассказывала Татьяне о новых пневматических трамбовках, которые будут применяться в их цехе, Ефремов, прихлебывая из блюдца чай, сидел молча напротив сына.

Неожиданно Федор не то хмыкнул, не то фыркнул. Иронически посмотрел на сестру.

— Интересная статейка. Вас, Ульяна Еремеевна, должна заинтересовать. Ну и дела, ну и события. — И протянул ей газету.

Ульяна словно впилась в статью и, сорвавшись с места, бросилась на улицу. Татьяна ничего не понимала. Она взяла газету и попыталась найти ту самую статейку, что так взволновала Улю и, как она заметила, доставила удовольствие Федору.

— Не там смотришь, — сказал он. — Разве такие материалы бывают на четвертой странице? Там всякие новости да происшествия. А тут разоблачение. Значит, на второй полосе ищи, — и ткнул пальцем в угол газеты.