Чтение онлайн

Афанасьев поднялся на судно последним. Под его ногами была палуба чужой страны.

Последовал традиционный обмен приветствиями... Быстрые привычные вопросы, задаваемые по-английски, вежливая улыбка на лице капитана судна, заученным жестом хозяина пригласившего прибывших в кают-компанию... Громко заговорил невидимый репродуктор, передавший приказ по команде — всем, не занятым на вахте, выстроиться на верхней палубе для проверки документов, и сразу же послышался ленивый топот ног по металлическим ступеням трапов, голоса.

Для всех, кроме, может быть, Якимовича, это была хотя и ответственная, но в общем-то будничная работа, к которой давно привыкли и которая повторится и завтра, и через неделю, и через год. Афанасьев и Якимович перекрыли выходы из отсеков и стояли там, пока капитан Кучеренко проверял паспорта.

После этого надо было начинать досмотр.

— Младший сержант Афанасьев, — тихонько отдал приказ капитан, — проверьте жилые помещения надстройки с целью обнаружения посторонних лиц, предметов контрабанды и материалов, запрещенных для ввоза в СССР... Рядовому Якнмовичу — проверить машинное отделение...

Все с той же ленцой матросы спускались в свои каюты, и Николай некоторое время выжидал.

— Виски? Джин? Коньяк? Кофе? — услышал он голос капитана судна, доносившийся из кают-компании. Там за длинным столом друг против друга сидели «власти» и представители судна. От угощения, судя по всему, «власти» отказались, потому что тут же начался обычный опрос: «Откуда пришли?», «Когда?», «Цель прихода?», «Будете ли брать воду? Продовольствие?»

В каютах было тесно, накурено, не прибрано. Сопровождающие Афанасьева старшие кают открывали двери, пропуская его вперед. Афанасьев здоровался и быстрым, натренированным взглядом осматривал помещение. Некоторые матросы вставали при появлении советского пограничника, приветливо улыбались ему, другие — смотрели исподлобья, недружелюбно, некоторые заговаривали с ним на ломаном русском языке. Вообще, Николай заметил, что теперь все больше матросов с иностранных судов умеют объясняться по-русски; это радовало его, и он гордился этим, будто тут была и его заслуга. Сам он в свободное время занимался английским, который учил в школе, и теперь понимал почти все, о чем расспрашивал инспектор таможни, прекрасно владевший несколькими языками.

...Афанасьев уже заканчивал досмотр, когда его внимание привлекла ухмылка одного парня. Матрос сидел на верхней полке, спустив босые ноги. Был он в рубашке, сплошь разрисованной голыми женщинами. Порнографические снимки висели на стенах, занимая все свободное место.

Матрос достал из-под одеяла пачку такого же рода цветных фотографий и небрежным жестом бросил их на столик, так, что они рассыпались веером.

Афанасьев не был ханжой, но ему стало противно и стыдно: он подумал, что за каждой из этих фотографий стоит чья-то жизнь, живой человек, либо погрязший в разврате, либо, что более вероятно, в отчаянии продавший себя за деньги.

— Ха-ха-ха!.. У нас это свободно, — сказал матрос по-русски, кивая на снимки. — Бери, сделаешь бизнес!

Лицо Николая оставалось внешне спокойным, только побледнели губы и белые пятна выступили на скулах. Хотелось возмутиться, закричать и, чего греха таить, просто съездить по наглой физиономии этого типа. Но Афанасьев не мог, не имел права выражать сейчас личные эмоции, потому что с той минуты, когда он ступил на палубу иностранного судна, он уже стал не просто Николаем Афанасьевым, а полномочным представителем — полпредом Советской страны в том государстве, под чьим флагом шел этот теплоход.

Старший каюты сердито прикрикнул на матросов и повернулся к пограничнику.

— Этот дурак приносит свои извинения, сержант, — сказал он по-русски.

Афанасьев молча кивнул и продолжил досмотр. Нет, не так-то просто его унизить, как думает тот матросик в срамной рубашке...

Он осмотрел еще одну, последнюю каюту, попросил открыть душевую, столовую, бар и поднялся в кают-компанию, где уже собрались все члены комиссии.

— Все в порядке? — спросил его капитан Кучеренко.

— Так точно, товарищ капитан.

— Ну и хорошо...

— Может быть, ваш подчиненный выпьет виски? — предложил капитан «Эдельвейса», но, встретившись с укоризненным взглядом Кучеренко, комично поднял руки кверху. — Знаю, знаю, что русские пограничники — народ особенный.

— Да, особенный, господин капитан, — ответил Кучеренко, сделав вид, что не замечает насмешливой интонации в голосе капитана судна.

Со стороны отсека, где только что проводил досмотр Афанасьев, донеслась песня, которую кто-то пел отнюдь не трезвым голосом.

— Гм, да... — усмехнулся капитан судна, прислушиваясь. — Но ведь у нас в стране нет сухого закона...

— И у нас тоже, кэп, — заметил инспектор таможни, завязывая папку с документами.

Тем временем в порту освободилось место у причала, и «Эдельвейс» тихо двинулся к берегу. Через полчаса «власти» покинули судно. Их рабочие сутки только начались; впрочем, для тех, кто входил в комиссию, они вроде бы никогда и не заканчивались: в любое время дня и ночи надо было оформлять суда, иностранные и наши, их приход в порт и уход в море. Порт жил круглые сутки, без праздников и выходных, и так же круглые сутки работали таможенники, карантинные и санитарные инспектора, пограничники.

Когда «власти» возвратились в таможню, капитан Кучеренко сразу же доложил по телефону начальству. Потом несколько минут слушал, ограничиваясь короткими: «Есть, товарищ подполковник», «Понял вас, товарищ подполковник»...

— С шестнадцати часов несем усиленную службу, — сказал капитан, закончив разговор.

— Есть какие-нибудь предположения? — спросил таможенный инспектор.

Капитан Кучеренко кивнул.

— «Бремен Остен».

Все, кто был в кабинете, невольно посмотрели в широкое окно. У крайнего причала, загроможденного ящиками и бочками, грузился теплоход с этим названием на борту. Он уже сильно осел под тяжестью груза, но краны все еще продолжали опускать тяжеленные ящики в его бездонное нутро.

— Посмотрим, на какое время назначен отход «Бремен Остена», — сказал таможенный инспектор, поднося к близоруким глазам бумагу с суточным графиком. — На двадцать два... Уже будет совсем темно.

— Вот именно, — подтвердил капитан Кучеренко.

— И его борта опустятся почти до уровня причала...

— Думаю, что да.

— Понятно...

До отхода «Бремен Остена» еще оставалось много времени, и «власти» успели оформить прибывший из Иокогаммы наш теплоход «Николай Миронов» с оборудованием для крупного нефтехимического комплекса.

— А теперь отдыхай, — сказал капитан Афанасьеву. Они стояли возле дежурной машины, которую Кучеренко вызвал из КПП. — Когда понадобишься, тебя разбудят. И хорошенько выспись, понял?

— Понял, товарищ капитан!

Понять было нетрудно. Так получалось уже не раз: стоило пограничникам КПП перейти на режим усиленной службы, как капитан обязательно назначал в первый наряд младшего сержанта Афанасьева. Николай привык здесь засыпать быстро и в любое время суток. К этому его приучила сама пограничная жизнь, которая порой не укладывалась в составленный начальством график. Пароходы приходили и уходили, не считаясь с тем, спал младший сержант Афанасьев или бодрствовал, обедал или не успел поесть в срок, сидел на политзанятиях или в свое свободное время учил английский язык.