Чтение онлайн

Некоторые могут удивиться: да ведь все эти высказывания похожи одно на другое! Похожи и по языку, и по стилю. Похожи как две капли воды! Они как будто написаны одной рукой, одним почерком.

Я бы добавил: и не только эти, но и «одного болгарского друга», «польского», «французского», «новозеландского»… «Друзья» самые различные, но акцент один и тот же — китайский.

Это было в начале 1969 года. Как-то на одном из коктейлей я разговаривал с временным поверенным одной азиатской, соседней с Китаем, страны. Последний с удивлением заметил:

— Как? Разве вы не знаете? Неужели вы не слышали о состоявшемся совещании по вопросам пропаганды?

— Нет, не слышал.

— Удивительно! Вы, дипломаты социалистических стран, считаетесь здесь самыми осведомленными людьми.

Я знаю лишь то, о чем говорят в дипломатическом корпусе. А сейчас ходят слухи, что на совещании рекомендовано при упоминании имени Мао Цзэ-дуна не употреблять больше одного эпитета. Не изготовлять его бюсты из цветных металлов. Не помещать портреты во всю газетную полосу.

Но это лишь слух. А сколько их доходило до нас каждый день? Например, среди работников дипломатического корпуса ходил слух о том, что во время своих последних визитов в Пекин некоторые зарубежные прокитайские «лидеры» (перечислялись их имена) в беседах с китайским руководством высказались против чрезмерного раздувания культа, потому что это «отрицательно сказывалось на работе пекинских групп за рубежом». И об этом совещании, повторяю, мы знали лишь по слухам, поскольку ни в официальной, ни в неофициальной прессе не было никаких сообщений или материалов о нем, а жизнь в Пекине научила меня не верить слухам. Но на этот раз он нам показался правдоподобным. Потому что все мы, непосредственно наблюдавшие жизнь Китая, еще в конце 1968 года обратили внимание, а быть может, почувствовали определенное ослабление культа и связанных с ним обрядов. А немного позднее, летом 1969 года, — это было четвертое «горячее лето» — мне стала известна специальная директива, в которой отмечалось, что «Мао — не Будда», что не обязательно носить значки с изображением Мао и прикреплять дощечки с цитатами к велосипедам. Кстати, дощечки с цитатами перестали прикреплять к велосипедам еще задолго до этой директивы и еще задолго до нее сократилось число людей, носящих такие значки.

…Мои воспоминания о периоде пребывания в Китае начали бледнеть, когда ранней весной 1973 года информационные агентства принесли «новость» о том, что Мао Цзэ-дун возражал против восхваления его как «величайшего марксиста-ленинца нашей эпохи». Затем стало известно о каком-то письме Мао своей супруге Цзян, написанном в самом начале «тайфуна». Затем на белый свет появился «таинственный» документ, потом — статья под заголовком «Мое скромное мнение». В письме Цзян Мао Цзэ-дун писал: «Я никогда не верил, что эта книжка («красная книжка» — цитатник. — Прим. авт.) обладает такой магической силой». «Я не гений», — воскликнул он при встрече с функционерами партии, утверждается в «таинственном» документе. «Какая глупость — говорить о «вершине» («вершине» марксизма-ленинизма. — Прим. авт.). Я выступаю против «теории о гении» и в статье «Мое скромное мнение»». «Я выразил несогласие, — продолжал Мао Цзэ-дун, — но что можно было сделать? Газеты и журналы преувеличивали все это и популяризировали ее («красной книжки». — Прим. авт.) силу. При таких обстоятельствах я не имел возможности вмешаться…» Я перечитываю эти «откровения», ставшие достоянием общественности с семилетним опозданием, и начинаю припоминать. Подождите, подождите… Кто говорил это? Мао Цзэ-дун? Да, именно он в беседе со Сноу заявил: «Что же плохого в том, что говорили о культе личности в Китае? Он существовал и раньше, почему вы не напишете об этом?» Содержание этой беседы было опубликовано в итальянском журнале «Эпока», а в американском «Лайф» Сноу приводит еще более определенное высказывание Мао: «В первые годы культурной революции культ был необходимым оружием в борьбе против подрывных элементов, проникших в партию и в административные органы».

Эти слова воскрешают в моей памяти письмо Цзянсийского комитета действия КПК, направленное еще в конце 30-го года Комитету действия Юго-Восточной Хунани: «Мао Цзэ-дун — хитрый политикан… Он и внутри партии не расстался со своим старым искусством»…

Первые дни января 1967 года. С того момента, как был брошен лозунг «Огонь по штабам», прошло почти полгода. «Артиллерийская» подготовка проведена, штабы разгромлены. Теперь необходимо захватить плацдармы для взятия власти. Потому что, скажет Чэнь Бо-да в речи перед представителями промышленных и рудодобывающих предприятий, «уже с самого начала великая пролетарская культурная революция фактически являлась борьбой за власть… В течение полугода великая пролетарская культурная революция провела идеологическую подготовку масс к захвату власти. Борьба за взятие власти нарастала в процессе ее развития…».

В той же речи тот же самый вездесущий Чэнь, руководитель «группы по делам культурной революции», заявил, что «под руководством председателя Мао… мы непременно успешно проведем борьбу за власть», что это — «большое событие мирового масштаба», что «китайская революция — это продолжение Октябрьской революции», но «опыт Октябрьской революции не является всеобъемлющим» и даже «во многих отношениях он не очень полон…». Эта речь с примечанием о том, что «она не проверена оратором и предназначена только для внутреннего пользования», была опубликована 18 января в газете хунвэйбинов «Дунфанхун» — органе Главного штаба хунвэйбинов средних и высших учебных заведений Пекина. А ровно за две недели до этого «Революционный рабочий штаб бунтарей Шанхая» — организация хунвэйбинов и цзаофаней, — поддержанный шанхайским штабом «культурной революции», захватил редакции двух шанхайских газет — «Цзефан жибао» и «Вэньхуэй бао». Именно с этого момента «Вэньхуэй бао» станут называть «ястребом культурной революции», потому что именно она выступит с призывом к борьбе против Шанхайского комитета КПК, против городского Комитета народных представителей. В унисон с ним прозвучат призывы организованного «Революционным рабочим штабом бунтарей» митинга: «Не признавать Комитет народных представителей», «Бомбардировать Шанхайский комитет партии, заставить его, первого секретаря Чэнь Пи-сяня, выступить перед массами с самокритикой».

Эти события, которыми начался неспокойный 1967 год, войдут в историю «культурной революции», «большого тайфуна», как «новая революция», «революция в революции», «тайфун» в «тайфуне». Некоторые назовут ее январской, другие — шанхайской. Чэнь Бо-да даст такую оценку этим событиям: «Таким образом, борьба за власть вышла за пределы учебных заведений и распространилась на промышленные предприятия, на железнодорожный транспорт и пр. На ряде предприятий захват власти идет хорошо…»

«Захват власти идет хорошо!»

…Но о каком «захвате власти» идет речь? Ведь «тайфун» свирепствует уже полгода, комитеты партии разгромлены, местные органы власти — Комитеты народных представителей существуют лишь формально. Но и это не давало покоя хунвэйбинам, цзаофаням и их вдохновителям в центре, в Пекине. Необходимо «захватить» их и, если удастся, создать вместо них новые органы власти, верные Мао Цзэ-дуну и его штабу, верные «группе по делам культурной революции».

Сейчас я перелистываю материалы о тех полных напряжения и тревоги днях, вспоминаю рассказы коллег-очевидцев. В январе, после захвата газет «Вэньхуэй бао» и «Цзефан жибао», постепенно устанавливается полный контроль над политической, экономической и культурной жизнью в городе, а в ночь на 4 февраля на улицах Шанхая запестрели плакаты: «Приветствуем рождение Шанхайской коммуны». Официально ее «рождение» провозглашено на следующий день — 5 февраля. Но до 5 февраля нужно было пережить муки, как при любых ненормальных родах, и дацзыбао коммуны «Дунфанхун» описывает их с завидной педантичностью. В «огне» «январской революции» родился «подготовительный комитет» Шанхайской коммуны, который возглавили Чжан Чунь-цяо и Яо Вэнь-юань. Чжан являлся заместителем председателя «группы по делам культурной революции при ЦК», Яо — членом этой группы. Чтобы привлечь в подготовительный комитет как можно больше «революционных» организаций, Чжан и Яо используют драконовские меры. Подготовка продолжалась в течение трех недель.

Трудности создавали не только открытые противники, и прежде всего «Генеральный штаб хунвэйбинов шанхайской армии» — организация, выступавшая против допуска хунвэйбинов на промышленные предприятия, но и сами «революционные организации», между которыми и внутри которых шла все возраставшая борьба. В ноябре один из членов Шанхайского ревкома заявит, что в Шанхае действовало семьсот «революционных организаций». Но когда в час ночи с 4 на 5 февраля «подготовительный комитет» собрался на совещание, в него вошли только тридцать восемь организаций. Сколько времени продолжалось это «совещание» — неизвестно. Только на следующий день, в два часа пополудни, было объявлено о создании Шанхайской коммуны. В тот же день «коммуна» опубликовала «манифест», возвестив о том, что в дельте Янцзы родилась «новая организация», что члены «коммуны» избраны на основе принципов Парижской коммуны, деятельность городского комитета КПК и Комитета народных представителей прекращается, а все распоряжения и директивы, изданные ими после 16 мая 1966 года, считаются недействительными. Манифест призвал также органы общественной безопасности включиться в борьбу с «противниками культурной революции». Кто знает, возможно, создатели Шанхайской коммуны хотели возвестить миру, что Китай «эпохи Мао Цзэ-дуна» является единственным продолжателем революционных традиций коммуны 1871 года. Может быть. Но этим замыслам не суждено было осуществиться. Коммуна просуществовала недолго — всего лишь двадцать дней. Но вот что странно. Коммуна создана, создана при непосредственном участии Чжан Чунь-цяо и Яо Вэнь-юаня, а в Пекине ее не признают. Не признает ее и сам «великий кормчий».

Почему?

Этот вопрос долго обсуждался дипломатами и политическими наблюдателями.

«Китайские руководители достаточно прагматичны, чтобы восторгаться идеалистическими идеями Парижской коммуны», — уверял меня в те дни пакистанский дипломат. Другой дипломат — европеец, долгие годы учившийся и живший во Франции, заявил еще категоричнее:

«Дух Парижской коммуны слишком свободен и демократичен, чтобы служить примером и образцом для диктатуры…»

Не могу сейчас вспомнить, кто именно, но кто-то из дипломатов привел в связи с этим высказывание Чжоу Энь-лая. Тогда я не записал его дословно, не обращался к нему и позднее, но смысл его таков: создание коммуны преждевременно. Создать коммуну по примеру и образцу Парижской коммуны — это означало бы предоставить 95 процентам населения — трудящимся, солдатам и студентам — право избирать и быть избранными, а условия «для этого еще не созрели».

Возможно, уже в то время у Мао Цзэ-дуна зародилась концепция «союза трех сил» — армии, «революционных» масс, части партийных кадров. Ведь еще 31 января теоретический орган ЦК «Хунци» опубликовал директиву, в которой разъяснялось, что «захват власти» не означает «снятия с постов и реорганизации сверху донизу», что не следует «выступать против всего, все отвергать, все громить…». «Когда к нам присоединятся известные революционные кадры, чтобы вырвать власть из рук небольшой группы людей, идущих по капиталистическому пути, мы должны поддержать массовые революционные организации…» Итак, директива дана, концепция ревкомов, концепция «союза трех», и особенно «третьей» силы в «союзе трех» — о кадрах, разъяснена.