Чтение онлайн

— Все, что хочешь… — ответила женщина, задыхаясь.

— Ты у меня такая умелица, ты у меня такая… золотая ручка. Ты должна мне вот здесь… вшить кое-что. Нет-нет, это не то, что ты думаешь, — с алкоголем у нас все в порядке. Это нужно для того… короче, я любить тебя буду в десять раз сильнее. И не спрашивай больше ни о чем!..

Соня была вполне довольна мужскими способностями Луки, но, прикинув что-то себе на уме, на всякий случай согласилась.

С гигантским сомнением осмотрела она аппарат, который предстояло вшить в брюхо, не раз ею целованное. Но она была человеком слова и, когда закончился рабочий день, провела Луку в операционную. Излишне догадливая дежурная сестра решила, что они туда нырнули для вполне определенных целей.

Операция была несложной, хотя и требовала точности. Аппарат должен был лечь строго в определенное место — на чакру. Туда, куда мы по некультурности своей норовим друг другу садануть во время драки: целься под дых, и противник твой сразу будет повержен. Вот туда и надо было зашить аппарат…

Софья Львовна оказалась воистину мастером своего ремесла и буквально через сутки — другие Лука был на ногах. Дождавшись, когда она уйдет в клинику, он достал из шкатулки ее золотую цепочку с кулоном в форме сердечка и безжалостно вышвырнул в окно. И сразу нажал на то место, где затаился подкожный стимулятор. Потом подождал, когда утихнет боль еще не совсем зажившей операционной раны, и вышел во двор.

Принюхался… В мире напрочь отсутствовали какие-либо запахи, кроме тягучего, показалось ему, густо-оранжевого крепкого духа. И понять нельзя было, приятен или неприятен этот дух-запах, главное, он манил к себе, притягивал, как легкую железную стружку тянет к себе магнит. Для того чтобы обнаружить цепочку, Луке потребовалось меньше минуты, хотя и лежала она в густой пыльной траве.

В тот же день, собрав пожитки, он покинул город. Уехал навсегда, не отлюбив свою благодетельницу в последний раз. Не потому, что был неблагодарным, а потому, что боялся разбередить швы.

Немало времени потребовалось Луке, чтобы определиться с интенсивностью, силой запаха, чтобы отличать аромат золотых пылинок или каких-нибудь цепочек и перстеньков от запаха Большого Золота. Как известно, тренировки делают мастеров, поэтому пришлось ему несколько раз наведаться в Грановитую палату. Дежурные в залах музея стали обращать на него внимание. Впрочем, это могло ему лишь показаться.

Единственным недостатком действия прибора было то, что после его работы Лука впадал в страшнейшую депрессию. Но и с ней он постепенно научился бороться. Спасало снотворное, пара таблеток — и наутро снова в порядке. Пора было начинать планомерный поиск.

Велика инерция человеческой доверчивости. И Лука пошел поначалу на поводу у приключенческой литературы с описанием таинственных склепов, чердаков и подполий в графских старинных имениях. Он побывал на Немецком кладбище, где, к слову сказать, покоились его дедушки и бабушки, а теперь уже и родители, не оставившие ему никакого мало-мальски ощутимого наследства. Все, что осталось, он прожил, с кафедры давно уволился, и теперь обстоятельства его, что называется, подпирали, ему не на что было жить. Надежда была только на дивиденды со всего того, что вложил он в свое детище.

С Немецкого кладбища он возвращался в крайне мрачном настроении. Ничем приличным в старом некрополе не пахло, и день был потерян. Расстроился Лука настолько, что даже аппарат забыл выключить, и он продолжал работать вхолостую. Он лениво брел от «Октябрьской». Шаболовка была тиха в этот час, и запахи малого золота не тревожили его. Обладательницы цепочек, колец и кулонов уже лежали в койках и на сон грядущий занимались любовью со своими счастливыми избранниками. Будто бездомный пес по пустынной улице шел одинокий Лука — вынюхивал…

И вдруг! Он даже остановился от неожиданности. Запах доносился издалека, но очень явственно, мощно. Лука свернул на улицу Шухова, ускорил шаг. Тянуло откуда-то со стороны Мытной и Люсиновки. Бежевый, золотистый запах усиливался, густел. Сокращая путь, Лука пересек темный двор и оказался на Люсиновской улице. Она была тоже пустынна, лишь редкие машины проносились, мигая огнями и дымя, точно грешные души в преисподнюю. Место, куда его вынесло, было ему хорошо знакомо. Перед ним был небольшой, но довольно толковый магазин «Консервы».

Лука шагнул к витрине и замер. Запах исходил из переполненной мусором урны. Пересиливая отвращение, Лука запустил в нее руку. Мимо тащилась враскачку лохматая пьяная баба. Неуклюже обходя Луку, вздохнула протяжно: «сердешны-ый»… И, икнув, свернула в подворотню. А пальцы Луки в этот момент наткнулись на что-то холодное, скользкое, он вытащил это «что-то», не глядя, сунул в карман, а рука машинально сама потянулась вниз, в зловонную темную пасть. Безошибочно, словно знал, где взять, он ухватил нечто гладкое, приятное на ощупь и довольно весомое…

При тусклом свете витрины он хотел было рассмотреть добычу, но услышал приближающиеся приглушенные голоса и стук тяжелых подкованных шагов.

Лука нырнул в темноту за торговой палаткой, а в световой квадрат витрины вошли два милиционера.

— Да-а, Никифоров, не думал я, что ты тоже заметишь!.. — Говоривший неприятно хохотнул.

— Только он этот мешочек сбросил, — азартно отозвался Никифоров, — я сразу на тебя зырк: стукнешь ты капитану или нет.

— Что я — дурак? Он как понял, что мы его сейчас заметем, сразу бах в карман. Я чуть не пальнул с перепугу. А он, оказывается, этот мешочек туда, и, по-моему, не только мешочек!..

— Шутишь!

— По-моему, ствол он туда засунул. А мешочек для нас — чтоб помалкивали… ладно, давай лезь! Я все ж тебя постарше…

На минуту они притихли.

— Нету здесь ни хрена!

— Не может быть…

Лука запомнил их разговор до последнего ругательства. Менты договорились сперва тряхнуть дворничиху, а потом уж того, который бросил в урну кожаный мешочек и то, пронзительно-холодное и скользкое…

Ледяной и глянцевой была костяная рукоятка пистолета с двумя искусно вырезанными рисунками: на одной стороне Ворона и лисица, на другой — Лиса и виноград. Какой-нибудь любитель лисиц потрудился, и нетрудно было догадаться, что оружие изготовлено в зоне… А в кожаном кисете, затянутом сыромятным шнурком, лежало двадцать девять желтеньких николаевских десяток.

Одним из ментов, как мы уже знаем, был Никифоров. Его сослуживец Кулькин, стараясь опередить спутника на полшага и заглядывая ему в лицо, приговаривал:

— Ну, теперь все… теперь уж, как хочешь, а нам с тобой все надо делать совместно. Теперь мы с тобой заодно…

Они вошли в подъезд, где жила дворничиха, вызвали лифт.

— Вообще-то поздновато… — проговорил Никифоров, нажимая на кнопку четвертого этажа.

— Перебьется! Я больше чем уверен, что она к этому делу подвязана…