Чтение онлайн

Вопрос кажется простым: всем известно, что Лермонтов доводил приятеля своими шутками, которых самолюбивый Мартынов вынести не смог. Вот он и не нашел ничего лучшего как стреляться. Но зададим еще один вопрос: неужели за всю десятилетнюю историю их отношений у приятелей не возникало ни одного конфликта? Почему же именно пятигорский привел к дуэли?

И еще вопрос: неужели же в окружении поэта не было этих, «других», не меньше заслуживающих насмешек? Представьте себе, были. Возьмем, например, некоего поэта, упоминаемого в воспоминаниях Н. Раевского и А. Васильчикова. Помните, у Раевского: «Был у нас чиновничек из Петербурга… стишки писал… Попросит его Михаил Юрьевич почитать что-нибудь и хвалит, да так хвалит, что мы рады были себе языки пооткусывать, лишь бы хохот свой скрыть». Стихотворцы, как правило, народ амбициозный. И если бы нашелся доброхот, который настойчиво внушал бы «поэту», что Лермонтов попросту издевается над ним, тот вполне бы мог оскорбиться и послать насмешнику вызов. Или настроить на дуэль Мартынова…

Тут, кстати, самое время вспомнить еще одну малоизвестную гипотезу, указывающую на причину ссоры и, соответственно, дуэли. Статья А. Корнеева «Погиб поэт, невольник чести» в «Российской газете» за 19 октября 1994 года имеет подзаголовок: «Пистолет убийцы Лермонтова, по-видимому, направлял темный аферист, тайный агент Третьего отделения, между прочим пописывавший стишки». Имеется в виду Наркиз Иванович Тарасенко-Отрешков. Очень возможно, что этот камер-юнкер, да еще, по слухам, связанный с шефом жандармов, мог знать о недовольстве двора строптивым поэтом. И соответственно настроить Мартынова, как и утверждает автор статьи.

Только вот и А. Корнеев страдает незнанием реалий пятигорского лета 1841 года. А они таковы: братья Тарасенко-Отрешковы приехали в Пятигорск к началу июля и в лермонтовскую компанию не входили, хотя Наркиз, как уже говорилось ранее, был близок к семействам Столыпиных и Лермонтовых. С Мартыновым же они знакомы не были. И потому очень и очень сомнительно, чтобы всего за несколько дней Наркиз, да еще наблюдая за ситуацией со стороны, смог бы разобраться в отношениях приятелей, познакомиться и сблизиться с Мартыновым настолько, чтобы уговорить Николая Соломоновича вызвать Михаила Юрьевича на дуэль.

Так что оставим в покое камер-юнкера и других кандидатов в дуэлянты. Пожалуйста, вот они! Столь же близким соседом Лермонтова, как и Мартынов (жил с противоположной стороны усадьбы Чилаева, в доме Уманова), был уже упоминавшийся Александр Тиран, однополчанин Лермонтова, учившийся вместе с ним и в юнкерской школе. Один из петербургских приятелей поэта, князь М. Б. Лобанов-Ростовский, вспоминал об их отношениях: «Он (Лермонтов) не мог жить без того, чтобы не насмехаться над кем-либо; таких лиц было несколько в полку, и между ними один, который был излюбленным объектом его преследований. Правда, это был смешной дурак, к тому же имевший несчастье носить фамилию Тиран; Лермонтов сочинил песню о злоключениях и невзгодах Тирана, которую нельзя было слушать без смеха; ее распевали во все горло хором в уши этому бедняге». Сопоставим это с приведенным выше утверждением самого Тирана насчет того, что «…жизнь была для нас копейка…», и подумаем, стал бы человек с такими принципами терпеть постоянные насмешки над собой?

Так терпел же, не думая вызывать насмешника на дуэль. Ни в Петербурге, ни в Пятигорске! А тот же Арнольди, не отличавшийся великим умом, да и другие столичные гвардейцы тоже, наверное, страдали от шуточек и «подковырок» Лермонтова, подобных тем, что доставались на долю Мартынова. Еще год назад здесь можно было бы вспомнить и Лисаневича, которому якобы доставалось немало обидных шуточек Лермонтова. Только недавняя публикация Д. Алексеева убедительно доказала, что Лисаневича в то время не было в Пятигорске. Стало быть, исключим его из числа обиженных и подумаем, почему никому из них в голову не пришло стреляться с обидчиком. Шутки были не столь остры? А может быть, дело в том, что «другие» просто не попадали во власть обстоятельств, повлиявших на Мартынова?

Что же это за обстоятельства? Вспомним: рассматривая лермонтовское окружение, мы отмечали, что вся эта публика вела примерно одинаковый образ жизни, вращалась в одном и том же кругу знакомых. За одним-единственным исключением: Арнольди, Тиран и прочие гвардейские офицеры не были вхожи в дом Верзилиных. Тогда выходит, что именно с небольшим кругом лиц, посещавших генеральскую гостиную, и связано нечто, так подействовавшее на Мартынова, что тот, презрев добрые приятельские отношения, сделался врагом Лермонтова? Скажем, возникла в той компании ситуация, вынудившая Николая Соломоновича не просто поссориться с приятелем, а возненавидеть его настолько, чтобы убить на дуэли. Или нашелся кто-то, подстрекавший Мартынова к ссоре, играя на его самолюбии и обидах за шутки Михаила Юрьевича.

С ситуацией повременим, сначала поищем подстрекателя. Кто же это мог быть? За исключением неких случайных лиц, упоминаемых Висковатовым и Мартьяновым, у Верзилиных бывали люди хорошо нам известные – С. Трубецкой, М. Глебов, Л. Пушкин, М. Дмитриевский – самое доброе отношение к Михаилу Юрьевичу позволяет нам спокойно исключить их из числа возможных «подстрекателей». Едва ли могли оказаться в их числе пожилой и добродушный полковник Зельмиц или совсем юный Бенкендорф.

Остается единственная фигура – князь А. И. Васильчиков, который находится под сильным подозрением у многих биографов Лермонтова. П. Мартьянов, например, называя Мартынова орудием в руках «мерлинистов», считал Васильчикова их направляющей рукой. Позднее многие видели князя тайным врагом поэта, который настраивал против него Мартынова и сделал все, чтобы дуэль состоялась. Насколько справедливы эти обвинения?

Как известно, впервые они прозвучали из уст домохозяина, В. И. Чилаева, и более никем из современников не были подтверждены. Чилаев же вполне мог руководствоваться какими-то личными обидами, которые нанес ему титулованный постоялец. Если же посмотреть на отношения Лермонтова и Васильчикова непредвзято, то мы увидим, что летом 1841 года в Пятигорске они встретились далеко не впервые. Васильчиков входил в петербургское окружение Лермонтова, состоял членом так называемого «кружка шестнадцати». Их встречи случались также в Москве и неоднократно на Кавказе – и в 1840, и в 1841 году. Так почему же Васильчиков раньше не попытался натравить на поэта кого-то из общих знакомых?

Но, пожалуй, более весомый аргумент в защиту князя – слишком малая его возможность влиять на Мартынова. Ведь мы знаем, что Мартынов появился в Пятигорске и снял квартиру по соседству лишь в конце июня. Скорее всего, до этого они с князем даже не были знакомы. Так что, подобно Наркизу Тарасенко-Отрешкову, Васильчиков имел слишком мало времени и возможностей для настраивания Мартынова против Лермонтова.

Не стоит исключать и такой резон: князь был на несколько лет моложе Николая Соломоновича, а потому не являлся для него таким авторитетом, как, скажем, сверстники – Столыпин или Трубецкой. К тому же он был штатским человеком, так называемым «шпаком», и на таких военные смотрели свысока. И жил он хоть и поблизости, но все же не в соседней комнате, как тот же Глебов. И вряд ли мог так активно воздействовать на Мартынова, чтобы за столь короткий срок – менее двух недель – обрести власть над сознанием и волей мало знакомого ему человека и внушить тому желание убить своего старого и доброго приятеля. Нет-нет, зловредное воздействие Васильчикова – еще одна легенда, вызванная незнанием реалий пятигорской жизни того лета!

Выходит, не было в верзилинской компании человека, который бы и достаточно близко знал Мартынова, и был хорошо осведомлен о задевающих его острых и ядовитых шутках Лермонтова, и, главное, имел бы на него достаточно большое влияние, чтобы спровоцировать ссору.

А может, все-таки был? Почему мы считаем, что этот человек – обязательно мужчина?

Может ли быть виновником роковой ссоры не «он», а… «она»? Что ж, не исключено и такое. Ведь женщина порой имеет огромную власть над мужчиной, пожалуй, даже большую, чем любой из его друзей или приятелей.

Была ли в той тесной компании особа, хорошо знающая Мартынова и способная повлиять на него? Да, была! Чем обусловлено это влияние, мы скоро выясним. А пока приготовимся к тому, что едва будет названо ее имя, как сразу же зазвучит хор возмущенных голосов. Потому что речь пойдет об Эмилии Александровне Клингенберг, падчерице генерала Верзилина.

Эмилия Клингенберг? Та знаменитая красавица, «Роза Кавказа», которой восхищались все представители сильного пола, приезжавшие в Пятигорск? Та самая родственница Лермонтова, к которой впоследствии обращались за информацией о поэте все его биографы? Чьи воспоминания у многих из них считались источником самых подробных и достоверных сведений о последних днях его жизни?