Чтение онлайн

Нет, язык не поворачивается произнести хулу в ее адрес! Рука не поднимается написать, что именно она повинна в гибели Лермонтова! А между тем кое-кто из современников ее в этом упрекал. И некоторые из тех, кто писал о поэте позднее, были с ними согласны. Но, как говорится, «жена Цезаря выше подозрений»: супружество с троюродным братом Михаила Юрьевича, А. П. Шан-Гиреем, довольно долгое время служило своеобразным щитом, укрывавшим «Розу Кавказа» от всяческих нападок. А потом эти нападки как-то сами собой забылись, и прекрасная Эмилия стала в глазах потомков чуть ли не близким другом поэта.

Слов нет, обвинять ее, ставшую родственницей Лермонтова, дело непростое. И все-таки попробуем выяснить: могла ли быть Эмилия Александровна причиной если не гибели поэта, то, по крайней мере, его ссоры с Мартыновым?

Приглядываясь к отношениям поэта и «Розы Кавказа», удивляешься хитросплетению их судеб, которые не только оказались непостижимым образом связаны между собой, но оказывали взаимное, увы, нередко роковое, влияние. Мы уже отмечали, что впервые обстоятельства свели их уже в детстве, летом 1825 года, когда Е. А. Арсеньева привезла на Горячие Воды для лечения своего болезненного внука Мишу Лермонтова.

О том, что случилось тем летом, юный Лермонтов рассказывал так:

«Записка 1830 года, 8 июля, ночь. Кто мне поверит, что я знал уже любовь, имея десять лет от роду?

Мы были большим семейством на водах Кавказских: бабушка, тетушки, кузины. К моим кузинам приходила одна дама с дочерью, девочкой лет девяти. Я не помню, хороша собой была она или нет. Но ее образ и теперь хранится в голове моей; он мне любезен, сам не знаю, почему. Один раз, я помню, я вбежал в комнату; она была тут и играла с кузиной в куклы: мое сердце затрепетало, ноги подкосились. Я тогда ни об чем еще не имел понятия, тем не менее это была страсть, сильная, хотя и ребяческая: это была истинная любовь… Я не знаю, кто была она, откуда, и поныне мне неловко как-то спросить об этом… Белокурые волосы, голубые глаза… нет; с тех пор я ничего подобного не видел или это мне кажется, потому что я никогда так не любил, как в тот раз… И так рано! В десять лет! О, эта загадка, этот потерянный рай до могилы будут терзать мой ум!»

Кто она, эта первая любовь поэта, его почитателям стало известно только век спустя. Уже в XX столетии дочь Эмилии Александровны, Евгения Акимовна Шан-Гирей, призналась лермонтоведам: «Эта девочка была моя мать, она помнит, как бабушка ходила в дом Хастатовых и водила ее играть с девочками, и мальчик-брюнет вбегал в комнату, конфузился и опять убегал, и девочки называли его Мишель». Факт не стопроцентной достоверности, но очень и очень вероятный.

Сам поэт так и не узнал, кто же была та девочка, хотя судьба не раз потом сводила их. Летом 1837 года Михаил Юрьевич лечится в Пятигорске, по всей видимости занимая комнату в офицерском отделении пятигорского военного госпиталя. Размещалось оно в доме, принадлежавшем Верзилиным и расположенном в том же квартале, где жила семья генерала. «Невозможно допустить, – считал С. Недумов, – чтобы в таком маленьком городе, как Пятигорск того времени, даже если бы они и не были знакомы официально, Лермонтов мог не знать и не интересоваться такой выдающейся во всех отношениях представительницей местного общества». Некоторые исследователи считали даже, что «Роза Кавказа» стала прототипом княжны Мери в одноименной повести. То, что Эмилия Александровна категорически отрицала это, кое-кому кажется подозрительным: не пытается ли она любыми путями скрыть факт знакомства? Ведь известно, что Эмилия видела Лермонтова, а стало быть, и знала его летом 1840 года. Именно тогда на Воды прибыла группа столичной молодежи, по разным причинам оказавшейся в рядах Кавказской армии, – это были и временно прикомандированные к здешним полкам гвардейцы, и столичные военные, добровольно пожелавшие служить на Кавказе. Среди них находился и Лермонтов, отправленный сюда за дуэль с Барантом. Все они были отпущены на отдых после трудной военной экспедиции, в преддверии новых сражений. Какое-то время молодые офицеры находились в Пятигорске, потом перебрались в Кисловодск. Там же находилась и Эмилия Клингенберг.

Сохранились ее воспоминания о бале в кисловодской ресторации 22 августа 1840 года по случаю дня коронации Николая I. «В то время, в торжественные дни все военные должны были быть в мундирах, а так как молодежь, отпускаемая из экспедиций на самое короткое время отдохнуть на Воды, мундиров не имела, то и участвовать в парадном балу не могла… Молодые люди, в числе которых был и Лермонтов, стояли на балконе у окна».

И Лермонтов знал об Эмилии еще до своего последнего приезда в Пятигорск. Вспомним уланского ремонтера Магденко, указавшего, что в мае 1841 года, уговаривая своего родственника заехать в Пятигорск, Лермонтов сказал ему: «Послушай, Столыпин, а ведь теперь в Пятигорске хорошо, там Верзилины…»

Да, они явно знали друг друга раньше. Знали, вопреки ее утверждению: «В мае месяце 1841 года М. Ю. Лермонтов приехал в Пятигорск и был представлен нам в числе прочей молодежи». И не просто знали, а вполне могли заинтересоваться друг другом, поскольку были весьма приметными фигурами. Но слишком уж краткими оказались их тогдашние встречи. Слишком людно было вокруг них. А вот теперь, этим летом, оказавшись близкими соседями, они могли видеться сколько хотели и, конечно, тут же потянулись друг к другу. Правда, Эмилия Александровна категорически отрицала это взаимное притяжение: «Он нисколько не ухаживал за мной, а находил особенное удовольствие дразнить меня. Я отделывалась, как могла, то шуткою, то молчанием, ему же крепко хотелось меня рассердить; я долго не поддавалась, наконец это мне надоело, и я однажды сказала Лермонтову, что не буду с ним говорить и прошу его оставить меня в покое».

Лукавила красавица, ох лукавила! И это очень странно, ведь любая девица, да еще провинциалка, должна бы гордиться вниманием такого поклонника – ведь писала она воспоминания в ту пору, когда слава Лермонтова распространилась по всей России. Ну а раз не хотела признаваться, значит, чего-то опасалась. Чего же? Увидим дальше.

То, что поначалу отношения у них с Михаилом Юрьевичем сложились далеко не враждебные, мы можем понять и сами. И все же не грех послушать Чилаева, квартирного хозяина Михаила Юрьевича. Он с большим интересом следил за жизнью своего постояльца (с какой целью – вопрос особый) и достаточно хорошо знал о его отношениях с Эмилией Клингенберг, жившей буквально в двух шагах. Со слов Василия Ивановича Мартьянов сообщает: «Лермонтов же с первого дня появления в доме Верзилиных оценил по достоинству красоту Эмилии Александровны и стал за ней ухаживать. Марья Ивановна отнеслась к его ухаживанию за ее старшей дочерью с полной благосклонностью, да и сама m-llе Эмилия была не прочь поощрить его искательство. В. И. Чилаев положительно удостоверял, что она сначала была даже слишком благосклонна к Михаилу Юрьевичу. Все было сделано с ее стороны, чтобы завлечь „петербургского льва“, несмотря на его некрасивость. Взгляд ее был нежен, беседа интимна, разговор короток (она называла его просто Мишель), прогулки и тет-а-тет продолжительны, и счастье, казалось, было уж близко…»

Процитировав далее воспоминания Эмилии Александровны, где старательно подчеркиваются ее натянутые отношения с Лермонтовым, Мартьянов замечает: «Нет сомнения, что это все так и было, но относится ко второму периоду ее отношений к поэту, о том же, что было в первом, – она не только благоразумно умалчивает, но от всякого намека на ее кокетство (чтобы не сказать более) с Лермонтовым открещивается и старается всеми силами замести хвостом следы».

Внимательно прочитав текст воспоминаний, можно найти немало подтверждений словам Чилаева о довольно близких отношениях «Розы Кавказа» с Михаилом Юрьевичем. Старательно «дистанцируясь» от него, Эмилия то и дело проговаривается о дружеских, чтоб не сказать большего, встречах и отношениях отнюдь не враждебных. Вот пожалуйста: «…самым привлекательным в нем были глаза – большие, прекрасные, выразительные». Разве напишет так о человеке девица, разозленная его шутками? «В течение последнего месяца он бывал у нас ежедневно; здесь, в этой самой комнате, он охотно проводил вечера в беседе, играх и танцах… как разойдется да пустится играть в кошки-мышки, так удержу нет! Бывало, поймает меня во дворе, за кучей камней (они и сейчас лежат там) и ведет торжественно сюда…» Заметьте, ловил не Надежду, не Аграфену, а именно Эмилию, которая, конечно же, давала себя поймать. Это ли не свидетельство шалостей влюбленной пары? Или вот еще: «Лермонтов иногда бывал весел, болтлив до шалости; бегали в горелки, играли в кошку-мышку, в серсо; потом все это изображалось в карикатурах, что нас смешило».

Думается, каждый мало-мальски разумный человек поймет, что все эти игры, танцы и другие развлечения могли иметь место лишь в том случае, если Лермонтов встречал радушный прием со стороны «главной приманки» верзилинского дома – Эмилии Александровны, возможный только при ее благосклонном внимании к своему поклоннику.

Какие чувства питал Лермонтов к «Розе Кавказа»? Едва ли он предполагал возможность длительного романа, способного завершиться счастливым браком. Явно зная об истории Эмилии с В. Барятинским, Михаил Юрьевич, возможно, рассчитывал «сорвать цветы удовольствия». Впрочем, сказать тут наверное ничего нельзя, ибо длилась идиллия недолго. Вероятнее всего, как мы вычислили ранее, сближение Лермонтова с Эмилией началось в середине июня. А конец их добрым отношениям был положен вскоре после 27 июня, когда из Железноводска, окончив там лечение, вернулся Мартынов и, поселившись по соседству, стал тоже бывать у Верзилиных.

Тут надо вернуться к рассказу Мартьянова, который мы прервали в самом драматическом месте: «Счастье, казалось, было уж близко, как вдруг девица переменила фронт. Ее внимание привлек другой, более красивый и обаятельный мужчина. Мужчина этот был Николай Соломонович Мартынов. …И он, не задумываясь, подал ей руку, и антагонизм соперников обострился. Было ли это сделано с целью испытания привязанности Михаила Юрьевича, или же с намерением подвигнуть его на решительный шаг или же, наконец, просто по ветрености и сердечному влечению к красавцу Мартынову – осталось тайною Эмилии Александровны. Но факт предпочтения Лермонтову Мартынова – факт непреложный: он заявлен таким компетентным и беспристрастным лицом, как В. И. Чилаев».

Мартынов тоже, думается, не мечтал о женитьбе на Эмилии, как о том пишет Мартьянов. Ему ли, столичному щеголю и весьма состоятельному человеку, связывать свою судьбу с перезрелой провинциалкой, имевшей к тому же не самую лучшую репутацию? Скорее всего, он тоже рассчитывал на «цветы удовольствия». И «перемена фронта», о которой говорит, со слов Чилаева, Мартьянов, обещала Мартынову желаемый результат. Это – не просто важный, а принципиально важный момент в последовавших далее событиях. Обратим на него самое серьезное внимание, поскольку мы вплотную приблизились к разгадке тайны роковой ссоры.