Чтение онлайн

Вот тут «Роза Кавказа» в полной мере поняла, кого судьба сделала ее поклонником в то лето 1841 года, может быть, даже почувствовала и свою вину в гибели не просто Мишеля – великого поэта. Но, не признаваясь в этом, принялась, как могла, отделять и отдалять себя от тех событий: отбивалась от назойливых визитеров, ревниво следила за всеми печатными материалами, часто выступала с опровержениями по поводу «неточностей» и «ошибок». И писала воспоминания, в которых старалась оберечь себя от упреков и подозрений, для которых, как мы убеждаемся, были весьма серьезные основания.

В какой-то мере ей это удалось. Сегодня даже те, кому хорошо известно, как опасны были «шипы Кавказской Розы», почему-то не решаются сказать прямо: Эмилия Александровна Клингенберг – одна из главных виновниц гибели Лермонтова, если не самая главная…

Ну а наша версия утверждает именно это! Причем мы отнюдь не отметаем все другие обстоятельства, которые, по мнению некоторых исследователей, могли способствовать развитию конфликта: общая обстановка безвременья, царившая тогда в России, особенности характера Лермонтова, в частности его непредсказуемость, и так далее… Но все же: не возникни у Эмилии Александровны страстного желания мести – и ссоры с Мартыновым, скорее всего, не было бы. Как и дуэли.

И теперь, отвечая на вопрос, почему эта дуэль произошла именно в Пятигорске, скажем: именно потому, что ни в Петербурге, ни в Москве, ни в Ставрополе не оказалось рядом с Лермонтовым до предела озлобившейся женщины. И не было влюбленного в нее соперника, чувствовавшего себя оскорбленным…

Теперь возвращаемся к хронике последнего лета Лермонтова, которую мы прервали для того, чтобы разобраться в причине ссоры.

В доме Верзилиных вечером 13 июля собралось довольно много их знакомых, приезжих и местных, главным образом молодых, хотя были среди гостей люди и постарше. Биографы поэта Висковатов и Мартьянов общими усилиями составили перечень присутствовавших: полковник Зельмиц с дочерьми, Лермонтов, Мартынов, Трубецкой, Глебов, Васильчиков, Лев Пушкин и еще некоторые – Креницын, Тутолмин, Дмитриевский и Бенкендорф. Сюда следует добавить жениха Аграфены Верзилиной, поручика Дикова. Из дам наверняка можно назвать Марию Ивановну Верзилину, «трех граций» – Эмилию, Надежду, Аграфену, далее – воспитанницу Марии Ивановны Екатерину Кнольд, упомянутых Раевским дочек доктора Лебединского и Вареньку (по данным Эмилии Шан-Гирей – Сашеньку) Озерскую.

Не исключено, что биографы просто перестарались, добавляя в список гостей малолетних дочерей Зельмица, сомнительную Вареньку (Сашеньку) Озерскую, никому не известных Тутолмина и Креницына и некоторых других. Вероятнее всего, присутствовало у Верзилиных человек двенадцать – пятнадцать.

Впрочем, нам куда важнее знать не количество гостей, а то, как и почему все они оказались здесь. На сей счет существует несколько версий. Одна из них принадлежит Н. Раевскому. По его словам, после спора с Голицыным по поводу устройства бала Лермонтов решил в пику князю устроить свой вечер у Верзилиных: «Разослал он нас кого куда, во все стороны с убедительной просьбой в день княжеского бала пожаловать на вечеринку к Верзилиным. Мы дельце живо оборудовали. Никто к князю Голицыну не поехал: ни верзилинские барышни, ни дочки доктора Лебединского, ни Варенька Озерская… Все отозвались, что приглашены уже к Верзилиным, а хозяйка Марья Ивановна ничего не знает про то, что у нее бал собирается».

Как мы уже не раз отмечали, есть серьезные основания считать, что Раевский на этом вечере не присутствовал и описывает его с чужих слов. И это особенно заметно в данном случае. Ведь мы же знаем: голицынский бал должен был состояться двумя днями позже и к вечеру у Верзилиных никакого отношения не имел. К тому же существует и прямо противоположная версия на сей счет, «озвученная» Мартьяновым: «По рассказу В. И. Чилаева, вечер этот был сделан Марьей Ивановной Верзилиной в честь отъезжавшего в Железноводск М. Ю. Лермонтова, которого она устройством сего вечера хотела поблагодарить за пикник в гроте Дианы 8 июля». Это уже любопытно. Если гостей действительно звала Мария Ивановна, то, учитывая все сказанное ранее о намерениях Эмилии Александровны «столкнуть лбами» обоих поклонников, можно спросить: не она ли сама подсказала матери мысль устроить вечер?

Сама Эмилия объясняет происходившее очень просто: «13 июля собралось к нам несколько девиц и мужчин и порешили не ехать в собрание, а провести вечер дома, находя это и приятнее, и веселее». Увы, веселье, как говорится, вышло боком – столкновение Лермонтова с Мартыновым во время танцев привело к роковой ссоре. Каким образом это случилось? Мартынов объяснял так: «На вечере в одном частном доме – за два дня до дуэли – он вывел меня из терпения, привязываясь к каждому моему слову, – на каждом шагу показывая явное желание мне досадить. Я решился положить ему конец».

Эти слова были ответом на вопросы следствия о причине ссоры и, естественно, имели цель оправдать его последующее поведение. Но соответствуют ли они истине? Вот показания следствию хозяйки дома М. И. Верзилиной: «13 числа июля месяца были вечером у меня в доме господин Лермонтов и Мартынов, но неприятностей между ними я не слыхала и не заметила, в чем подтвердят бывшие тогда же у меня гг. поручик Глебов и князь Васильчиков».

А что говорят «гг. поручик Глебов и князь Васильчиков»? Отделываются общими словами о насмешках Лермонтова. Глебов: «Поводом к этой дуэли были насмешки со стороны Лермонтова насчет Мартынова…» (ответ следствию 17 июля). Васильчиков: «О причине дуэли знаю только, что в воскресенье 13-го числа поручик Лермонтов обидел майора Мартынова насмешливыми словами…» (ответ следствию 17 июля). Поначалу не было указано даже, где случилась ссора, – Верзилиных было решено не впутывать, однако 24 июля Марии Ивановне пришлось подтвердить, что ссора произошла в ее доме. Но это – для следствия. Васильчиков же лишь в конце жизни, выступая с журнальной статьей, немного конкретизировал ситуацию того вечера: «Однажды на вечере у генеральши Верзилиной Лермонтов в присутствии дам отпустил какую-то новую шутку, более или менее острую, над Мартыновым…»

Тут можно все-таки обратиться к воспоминаниям Н. Раевского, полагая, что о ситуации на вечере он рассказывал хоть и с чужих слов, но, не исключено, довольно близко к истине. В этом случае видим, что никаких обидных шуток, собственно говоря, и не было:

«Разместились все, а одной барышне кавалера недостало… А тут вдруг Николай Соломонович, poignard наш, жалует… Как он вошел, ему и крикнул кто-то из нас:

– Рoignard! Вот дама. Становитесь в пару, сейчас начнем.

Он – будто и не слыхал, поморщился слегка и прошел в диванную…»

А некоторое время спустя, продолжает Раевский, «Мартынов вошел в залу, а Михаил Юрьевич и говорит громко:

– Велика важность, что poignard’ом назвали. Не след бы из-за этого неучтивости делать!

А Мартынов в лице изменился и отвечает:

– Михаил Юрьевич! Я много раз просил!.. Пора бы и перестать!

Михаил Юрьевич сдержался, ничего ему не ответил… Вечер-то и сошел благополучно».

Словом, как и во многом другом, что касается последних дней жизни Лермонтова, здесь наблюдаем разнобой мнений: были шутки – не было шуток, было столкновение – не было столкновения. Пойди разберись! Пожалуй, наиболее полную картину всего случившегося рисуют воспоминания Эмилии Александровны Шан-Гирей, которые очень любят цитировать и авторы биографических очерков о Лермонтове, и особенно писатели-беллетристы. Это и понятно, ведь в рассказе об этом вечере содержатся такие колоритные подробности, что и придумывать ничего не надо – просто перепиши слово в слово – и готов очень эффектный эпизод. Но нам нарисованная Эмилией картина вечера нужна для других целей. Читаем:

«Я не говорила и не танцевала с Лермонтовым, потому что в этот вечер он продолжал свои поддразнивания. Тогда, переменив тон насмешки, он сказал мне: „M-lle Emilie, je vous en prie, un tour de valse seulement, pour la derniere fois de ma vie“ (Мадемуазель Эмилия, прошу вас на один только тур вальса, последний раз в моей жизни. – Фр.). – „Ну уж так и быть, в последний раз, пойдемте“. Михаил Юрьевич дал слово не сердить меня больше, и мы, провальсировав, уселись мирно разговаривать. К нам присоединился Л. С. Пушкин, который также отличался злоязычием, и принялись они вдвоем острить свой язык a qui mieux (наперебой. – Фр.). Несмотря на мои предостережения, удержать их было трудно. Ничего злого особенно не говорили, но смешного много; но вот увидели Мартынова, разговаривающего очень любезно с младшей сестрой моей Надеждой, стоя у рояля, на котором играл князь Трубецкой. Не выдержал Лермонтов и начал острить на его счет, называя его „montagnard au grand poignard“ (горец с большим кинжалом. – Фр.). (Мартынов носил черкеску и замечательной величины кинжал.) Надо же было так случиться, что, когда Трубецкой ударил последний аккорд, слово poignard раздалось по всей зале. Мартынов побледнел, закусил губы, глаза его сверкнули гневом; он подошел к нам и голосом весьма сдержанным сказал Лермонтову: „Сколько раз просил я вас оставить свои шутки при дамах“, – и так быстро отвернулся и отошел прочь, что не дал и опомниться Лермонтову, а на мое замечание: „Язык мой – враг мой“, – Михаил Юрьевич отвечал спокойно: „Ce n’est rien; demain nous serons bons amis“ (Это ничего, завтра мы будем добрыми друзьями. – Фр.). Танцы продолжались, и я думала, что тем кончилась вся ссора…»