Чтение онлайн

Но когда в руках дуэлянтов – заряженные пистолеты, а следовательно, и жизнь противника, то рассуждать нечего – надо беспрекословно слушаться секундантов. И команда – пусть неоговоренная и незаконная – позволила Мартынову считать, по мнению Алексеева, что дуэль продолжается. И потому, утверждает он: «…стрелять в воздух имеет право только противник, стреляющий вторым. Он, Мартынов, вызвал на дуэль обидчика Лермонтова, и, значит, поэт своим поступком нанес ему новое жестокое оскорбление». То есть опять намеренно оскорбил его, как год назад Баранта, и выставил на посмешище, как Грушницкого. «А раз так, он, Мартынов, имеет право на „законное мщение“».

Не исключен и такой вариант поведения Лермонтова после команды «Стреляйте!». По свидетельству Васильчикова, Лермонтов, видимо, в ответ на эту самую команду громко сказал: «Стану я стрелять в такого дурака!» Впервые эта фраза была обнародована в 1881 году Стоюниным со слов самого Васильчикова, в некрологе, посвященном князю. Вторично воспроизвел ее в 1882 году А. Голубев в своей книге о Васильчикове. Наконец, в 1973 году она попадает в книгу Л. Келли, который ссылается на воспоминания сына Васильчикова.

Тут важно отметить следующее. Если эта фраза все-таки прозвучала, мы получаем еще одно свидетельство того, что дуэль была «с места». Ибо при «дуэли с движением» Лермонтов, оставшись на месте, находился бы от противника в 20 или даже 25 шагах (10 или 15 шагов между барьерами плюс 10 не пройденных Михаилом Юрьевичем до своего барьера). При дуэли же с места дуэлянты должны были стоять в 10–15 шагах друг от друга. Согласитесь, услышать даже громко сказанное за 20–25 шагов намного труднее, чем за 10–15, или вообще невозможно, когда гремит гром и шумит ветер.

Произнесение фразы о «дураке» не бесспорно, у этой версии есть и противники. Но если фраза действительно была сказана, то вполне могла озлобить Мартынова гораздо больше, чем выстрел в воздух или попытка сделать его. Вполне вероятно, что она и стала той последней каплей, которая переполнила чашу терпения Мартынова, умело подогретого стараниями Эмилии Александровны. Презрение, явственно ощущаемое в лермонтовских словах, хлестнуло его словно плетью, и он спустил курок…

Какой вариант поведения Лермонтова имел место в действительности, мы с вами сказать не сможем. Не исключены и два поступка одновременно: сказал про «дурака» и выстрелил в воздух. Или сказал и поднял руку, собираясь выстрелить. Ясно только одно: в эти самые мгновения, в результате неоговоренной команды «Стреляйте!», решилась его судьба. Прозвучал выстрел, Лермонтов упал.

Кто подал команду? Васильчиков в разных вариантах своих воспоминаний объясняет это по-разному. В беседе с Семевским он утверждает, что ее выкрикнул Трубецкой, в журнальной статье этот вопрос обходит, в рассказе Висковатову указывает на Столыпина. Думается, что, называя этих лиц, князь стремился переложить вину за неоговоренную команду, повлекшую гибель поэта, с себя и Глебова на людей, давно ушедших из жизни. А разнобой явно вызван тем, что князь не сразу решил, кого сделать виновным.

Ну а кто же был виноват в действительности? Командовал дуэлью Глебов – это отмечает и он сам, и Васильчиков, и, с их слов, другие современники. Чилаев, который имел возможность беседовать с Глебовым после дуэли, по свидетельству Мартьянова, прямо заявлял: «…Мартынов, подойдя к барьеру, так долго целил в Лермонтова, что Глебов должен был крикнуть: „Стреляйте!.. или я разведу вас!..“»

Да, Глебов – не Столыпин! Монго, опытный и рассудительный человек, участвовавший в дуэлях и наверняка не раз попадавший в острые ситуации, едва ли мог произнести столь нелепую в данных условиях и, можно даже сказать, преступную команду. Находясь на дуэльной площадке, он бы прекрасно увидел и оценил ситуацию, когда Лермонтов направил пистолет дулом вверх, явно не собираясь стрелять, а Мартынов старательно целился в него и готов был вот-вот спустить курок. Крикнуть «Стреляйте!» в данных условиях означало бы спровоцировать выстрел, способный обречь Лермонтова на смерть. Что касается Васильчикова, то он и ранее старательно дистанцировался от происходящего, и на дуэльной площадке предпочел не вмешиваться. Вот и свалилось на Глебова все тяжкое бремя ответственности. Юный, неопытный, он, конечно же, просто растерялся, оказавшись в столь неприятной, пугающей ситуации.

Попробуем поставить себя на его место: гроза еще не кончилась, гром продолжает греметь, молнии сверкают. Вокруг мокро, грязно. Дождь, похоже, вот-вот хлынет снова. Да и по дороге может кто-то проехать. Надо спешить, а дуэлянты почему-то медлят. Уже и команда «Три!» прозвучала, а выстрела – нет! Тут, как говорится, хочешь не хочешь, а крикнешь невольно: «Да стреляйте же, черт возьми!»

Не исключено и другое: добросовестный секундант посчитал: поссорившиеся приятели должны иметь возможность разрядить выстрелами свои эмоции. Так пусть же они прозвучат, эти выстрелы! Большой беды от них не будет – Мартынов промахнется, Лермонтов пальнет «на воздух». Зато потом со спокойной совестью можно будет мирить противников. Наконец, все происходившее могло показаться ему просто некой игрой, которая должна бы уже закончиться, но почему-то никак не кончается. И Глебов в нетерпении «ляпнул», не подумавши: «Стреляйте!» Так это было или не так? Кто знает?..

Одно можно сказать с уверенностью: Глебов, а вместе с ним и Васильчиков очень скоро осознали свою вину за неоговоренную команду, спровоцировавшую выстрел Мартынова. Не признавая ее публично, Глебов в записке Мартынову, не предназначавшейся для посторонних глаз, тем не менее, написал: «Я и Васильчиков не только по обязанности защищаем тебя везде и всем, но и потому, что не видим ничего дурного с твоей стороны в деле Лермонтова».

Итак, подводя итоги наших поисков, мы можем с большей или меньшей долей уверенности сказать, что роковой исход последнего акта трагедии 15 июля был вызван, с одной стороны, экстремальными условиями, существовавшими как раз в те самые недолгие моменты, когда происходила дуэль. С другой стороны – вызванной ими растерянностью молодых, неопытных секундантов, на плечи которых легла неимоверная тяжесть разрешения острого конфликта. А может быть – и психологической неготовностью их понять всю его серьезность и отношением к происходящему как к приятельской размолвке, которая обязательно должна кончиться примирением после соблюдения обязательных, «ритуальных» требований дуэли.

Непосредственным же толчком, вызвавшим гибель поэта, стала пресловутая команда «Стреляйте!» и, возможно, последовавшая за ней злополучная лермонтовская фраза насчет «дурака», которая обусловила роковой выстрел…

Выстрел Мартынова прозвучал, отдавшись эхом о недалекий склон Машука. Наступила тишина. Зловещая тишина, когда в течение нескольких мгновений, наверное, никто не мог понять, что же произошло. А затем до собравшихся дошел страшный смысл случившегося. «Лермонтов упал, как будто его скосило на месте, не сделав движения ни взад, ни вперед, не успев даже захватить больное место, как это обыкновенно делают люди раненые или ушибленные». Так писал позднее об этом трагическом моменте князь Васильчиков. Можно только догадываться, какие чувства владели тогда им и остальными участниками дуэли. Поэтому никто из них толком не описал те, самые первые, минуты.

Зато нет недостатка в таких описаниях, сделанных людьми сторонними. Так, Раевский, знавший о дуэли, вероятно, со слов Глебова, отметил в первую очередь его действия: «Глебов первый подбежал к нему и видит, что как раз в правый бок и, руку задевши, навылет (примерно так показал и сам Глебов, отвечая на вопросы следствия. – Авт.). И последние слова свои Михаил Юрьевич ему сказал:

– Миша, умираю…

Тут и Мартынов подошел, земно поклонился и сказал:

– Прости меня, Михаил Юрьевич!»

По другим сведениям, Мартынов не был столь официален и, бросившись к лежавшему, прокричал в отчаянии: «Миша, прости мне!» Арнольди передавал слышанное им – что якобы присутствовавший на дуэли Столыпин сказал Мартынову по-французски: «Уходите, вы сделали свое дело».

По мере того как проходило время, ситуация, возникшая сразу после выстрела Мартынова, все более обрастала душераздирающими подробностями. Так, писарь комендантского управления К. Карпов рассказывал журналисту С. Филиппову: «Дождь хлестал, как из ведра; тяжелые серые облака ползли по небу, закутали вершину Машука и почти совсем скрыли из глаз трехголового Бештау… Около великого мертвеца стояла понурая кучка людей – все товарищи почившего. Бледные перепуганные лица истомились и ожиданием, и непогодой, не говоря уже о случившемся. То, что еще недавно носило имя Лермонтова, лежало безжизненной массой, прикрытое от дождя шинелью…»