Чтение онлайн

Высокий русоволосый молодой человек приветливо улыбался, но Жан-Поль не припоминал незнакомца.

— Вы меня не узнаете, месье Моран? Робер Дюк — друг вашего племянника Клода, журналист. Вот, пожалуй, пока и вся моя биография.

— Ах да, Робер! Конечно. Я вас не узнал, и немудрено — мы виделись всего один раз. Присаживайтесь.

— Я вам не помешал?

— Разве я похож на занятого человека?

Некоторое время они молчали. Жан-Поль прикидывал, с чего бы начать беседу. Но Робер заговорил первым — непринужденно, словно сам с собой.

— Когда вижу вот так, как сейчас, большую толпу, то мне почему-то представляются вереницы гробов. Да! Вся эта толпа видится мне лавиной черных ящиков, плывущих туда и сюда. Почему так? Очевидно, потому, что все, кто сейчас здесь идет, обязательно скончаются. — Робер засмеялся. — Наверное, я — ясновидящий!

— Возможно, месье Дюк. Но не кажется ли вам, что толпа эта — вечная. Точно так же все шло, двигалось и столетие назад, когда никого из тех, кто сейчас идет, не было и в помине. И так же будет через сто лет.

Народу на Елисейских полях прибывало, как бы подтверждая слова Жан-Поля о том, что толпа никогда не иссякнет. Снова мелькнула рыжая женщина-шар.

Робер Дюк неторопливо пил кока-колу, позвякивая кубиками льда в хрустальном бокале, словно собираясь их выплеснуть на стол, как игральные кости.

— Видите ли, месье Моран, может быть, я нечетко выразил свою мысль. Или, как говорила моя бабушка, упрямая нормандка, не с того конца начал разматывать клубок… Все они, кто здесь идет и едет, жует и выпивает, — все они уже втиснуты в свой гробы. Они каждый сам по себе. — Робер отодвинул бокал с тающими льдинками. — Как вы думаете, месье Моран, есть ли что-то такое, что их всех, в том числе и нас, объединяет, а? О, я не говорю — роднит, сближает, нет! Единит. Идеи, цели, идеалы, помыслы? Нет же! В каждом из нас выращен огромный, как баобаб, эгоист. И баобаб жрет не только окружающих, близких и далеких, но и самого человека. Вот сегодня мои коллеги поставили такой опыт. Сотрудница нашего журнала — пожилая дама со следами былой красоты — остановилась на оживленном перекрестке Больших бульваров. У ног — тяжелый, вместительный чемодан. Дама громко обращается к прохожим: «Месье! Мадам! Я оказалась в трудном положении: опаздываю на поезд и нет с собой денег на такси. Вот мое удостоверение личности — взгляните, оно в порядке! Возьмите его в залог и дайте пятьдесят франков — я опаздываю! Я верну деньги в ближайшие дни!» Прохожие шарахались, как от бешеной собаки. Мы снимали сцену скрытой камерой — сделаем документальный репортаж. Затем наша дама стала выпрашивать в залог хотя бы десять франков — ни одного сострадания, ни одних сочувствующих глаз. Наконец, несчастная просит хотя бы помочь донести чемодан до метро — но нет же! Стыдливо, как нашкодившие коты, наши славные парижане отворачивались и ускоряли шаг. И только один пожилой джентльмен, внимательно выслушав причитания сорвавшей голос женщины, протянул ей билетик на метро: «Может быть, вы успеете к вашему поезду». — Робер рассмеялся. — Месье Моран, хотите, я на спор лягу посреди тротуара, и все будут обходить меня, как лужу, и никто не спросит, что со мной?

— Нет, Робер, не хочу.

— Правильно, потому что знаете, что проиграете.

— Дело не в проигрыше, а в том, что аксиому не доказывают. Все, что вы сейчас говорите, я давным-давно хорошо знаю… Однажды, лет двадцать назад, по дороге в Марсель у меня испортилась машина, заглох мотор. Я голосовал на обочине шесть часов. Едва не умер от жажды, от досады, наконец, от отчаяния. Но никто даже не притормозил. И ваш репортаж открытия не сделает. Все так живут, и изменить ничего невозможно.

— Невозможно? Ну, тогда хотя бы пристыдить.

— Чем и кого стыдить, Робер? Это же концепция. Образ жизни. Философия. Люди убеждены, что они живут правильно, разумно, рационально. Скажите мне, кого всколыхнет ваш репортаж о даме с чемоданом? Вы же сами себе противоречите. Если битый час никто из прохожих не сделался в вашей затее положительным героем, то такой же будет и реакция всей страны. Ведь зрители и читатели — те же самые прохожие… Вас спросят: о чем вы, месье Дюк, хотели нам поведать? Что мы себялюбивы, несердобольны, эгоистичны? Да! Но покажите нам иных! А иных, дорогой Робер, увы, нет.

Робер сидел в излюбленной позе — вытянув ноги, балансируя на двух ножках стула.

— Тогда, по-вашему, и буравить эти черствые души не следует? Пускай каменеют, леденеют и дальше?

Жан-Полю наскучил разговор. Он уже давно понял, что они спорят впустую.

— Оставим этот сюжет, Робер, до иных времен. Поговорим о другом. Нужно выручать Клода…

И Жан-Поль без эмоциональной окраски, языком полицейских протоколов поведал Роберу о злоключениях его друга.

Они долго еще сидели в кафе, потом бродили по безлюдным переулкам. Робер был подавлен, поражен событиями. Сетования на эгоизм соотечественников и показавшийся оригинальным репортаж с дамой и чемоданом выглядели детскими играми в сравнении с тем, что стряслось с Клодом.

— В Иностранный легион журналистов допускают, месье Моран?

— Даже близко не подойти. Запретная зона.

— Но у них бывают увольнения? Значит, можно к нему приехать, повидать?

— Долгая и ненужная затея. К чему? Во-первых, мы не знаем, где он. В Обани, на Корсике, в Африке? А потом — что мы ему скажем? Нужно действовать здесь.

— Он вам напишет?

— Пока нет. Расставаясь, мы не знали, как пойдут дела. Полиция могла что-то заподозрить, напасть на его след. Тогда я оказался бы под колпаком — под наблюдением. А мне это сейчас совсем ни к чему.

— Что же мог разнюхать Гаро? За что его убили?

Жан-Поль остановился перед витриной. За стеклом сияли никелем и лаком новые модели автомобилей «ситроен». Рассматривая машины, он взял Робера под руку, и со стороны казалось, будто они увлеченно обсуждают новинки автомобильного сезона.

— Не будем ставить телегу впереди лошади или, как, вероятно, говорила ваша нормандская бабушка, — десерт не подают перед жарким. Что узнал Гаро и за что с ним расправились — это на десерт. Я работаю последовательно и ясно вижу, чего хочу, — доказать, что несчастного случая не было, а было преднамеренное убийство.

Жан-Поль помолчал.

— Когда я, вернее, мы с вами это докажем — предметно и фактами, тогда само собой, автоматически отпадет и обвинение против Клода, или, как он назвался, Симона Клиньянкура, в непреднамеренном убийстве. И он сможет открыто выйти из своего убежища и обвинять сам. Я рассчитываю на вас, Робер.

— Да, месье Моран. Вы можете на меня положиться и мною располагать.

— Встретимся завтра до обеда и навестим клинику Фош.

— Полагаете, что там можно будет что-то выведать?

— Вы, я вижу, никогда не подрабатывали скандальными сенсациями, всякими уголовными историями, не правда ли, Робер?

— Признаться, нет…

— Это чувствуется. В клиниках, а особенно в морге, вы можете узнать больше, чем на Блошином рынке, где без умолку тараторят тысячи людей.

— Почему?

— Профессиональная тайна. Вот поедем завтра в клинику Фош, и вы все поймете.

— Попробую расшифровать ваш ход… Так, труп Гаро, стало быть, пробыл какое-то время в клинике Фош. Факт тривиальный.

— Труп Гаро был помещен в морг клиники Фош и находился там до погребения. Так будет правильнее, точнее.

— Вы излагаете факты, как полицейские в своих рапортах, а я говорю…

— Не будем спорить, мой друг и друг моего племянника! Дело не в том, кто как выразился, а в сути.

— Вот мы и стараемся добраться до нее.

— Доберемся.

— Давайте отправимся в клинику пораньше, месье Моран.

— Согласен. С самого утра.

— Я вас разбужу звонком, не возражаете?

— О, Робер, я просыпаюсь с петухами!