Чтение онлайн

Выпрямившись во весь рост, Злой ветер учтиво поклонился, обратился вихрем и улетел, оставив, еле живого Ригби, лежащим на холодной каменной дорожке и мечтающем лишь об одном — убраться с проклятой крыши и как можно скорее, пока знаменитый дэйлинальский тиран не вернулся и не решил добить его, поделившись напоследок еще одной порцией отборного бреда в духе грифалетских предсказателей.

И словно в ответ на его невысказанное желание, неподалеку раздался тихий щелчок, а за ним и недовольные слова, озвученные до боли родным голосом:

— Вот ты где, мерзавец! Уже успел наворотить дел, не так ли? — бесстрастно поинтересовалась, взбешенная до предела, Клара, после чего добавила уже совсем другим тоном, обращаясь к кому-то постороннему, скрывавшемуся за ее спиной. — Поднять его и переместить в тоннель из которого мы прибыли! — и столько магии было в этом коротком, властном приказе, что даже у Ригби, к которому слова не имели ни малейшего отношения, заломило в висках и потемнело в глазах.

Совсем близко раздавались приглушенные приказы, слышался все нарастающий гомон неотвратимо приближающихся шагов, усиливалось завывание Злого ветра, готовящегося поглотить силу неприступного пламени вечной свечи, а все, о чем мог думать Ригби — это подтачивающее изнутри сожаление, накатившее вслед за осознанием, как сильно он просчитался.

Крепкие руки подхватили его обмякшее тело, дернули вверх и куда-то понесли. Ригби уже не успел разобрать, куда и зачем. Тьма окутала его с ног до головы, позволяя сдаться и перестать чувствовать всю ту боль, с которой ему приходилось справляться на протяжении стольких часов. Ни сил, ни воли, ни даже, быть может, жизни в нем уже не осталось…

Самая долгая и темная ночь в году стремилась к своему завершению. Долгожданные солнечные лучи готовились возвестить о начале нового дня и принести утешение всем тем, кто потерялся в кровавой Ночи Свечей и уже не надеялся обрести верный ориентир.

Глава 14. Восточный пустырь

У каждой столицы, какой бы величественной и прекрасной та не казалась на первый взгляд, обязательно найдется хоть одно неповторимое, тщательно скрываемое ото всех уродство. Доподлинно о нем известно лишь избранным жителям города. Тем немногим, чьи раскидистые родовые кроны с легкостью и готовностью укроют в своей густой тени не только саму проблему, но и ту неприглядную историю, благодаря которой светлый лик венценосного города имел неосторожность обзавестись столь досадной приметой. Что касается остальных жителей, то им останется лишь строить самые разнообразные догадки и предусмотрительно держаться от злополучных мест так далеко, как только получится.

Столица Дэйлиналя не стала счастливым исключением, за века ей удалось собрать такую внушительную коллекцию изъянов, что только и оставалось гадать — как Корде все еще удается сохранять за собой лестное звание одного из самых красивых и загадочных городов мира? И не потому ли в нее так сложно попасть в те дни, когда Верховная Хильда не находит веских причин для радушного распахивания городских ворот перед любопытными посторонними?

Неподкупные каменные стены, пронизанные ветвями и корнями живого дерева, ревностно оберегают секреты прядильщиков наравне с преданными стражниками, готовыми по первому приказу замкнуть ворота перед любым, кто покажется хоть отчасти неугодным гостем. Благодаря всем этим предосторожностям, мало кому из чужаков удавалось проведать какие ужасы таятся на территории прядильщиков. Даже самим кордцам не рекомендовалось пересекать особо значимые незримые границы счастливой и безопасной жизни.

Среди прочих, наибольшей популярностью у жителей столицы пользовались городские легенды о жутком восточном пустыре безумия. Шутливая угроза выселения на него действовала на разошедшихся, упрямых карапузов ничуть не хуже обещания выпороть или оставить без сладкого. Стоило прозвучать грозным словам, как слезная истерика моментально сходила на нет, а непослушное дитя, как по волшебству, превращалось в кроткого, ласкового ягненка. Но стоило маленькому смутьяну повзрослеть и возмужать, как взгляды на опасное место кардинально менялись…

Во всей Корде не находилось ни одного уважающего себя сорвиголовы, чья юность обошлась бы без рискованной вылазки к стенам башни и окружающим ее развалинам, раскинувшимся в самом сердце пустыря. Шумные компании решительных, изрядно «разогревшихся» для храбрости смельчаков, жаждали от опасного похода трех неизменных благ. Во-первых, пробудить крепко дремлющие или усилить уже проявившиеся способности к магии. Во-вторых, получить бесспорное признание их выдающегося бесстрашия. И, в-третьих, примкнуть к негласному братству действительно побывавших на восточном пустыре и видевших все собственными глазами. Большинству непосвященных последний довод мог показаться на редкость сомнительным, но только не въедливым кордцам, привыкшим докапываться до истины, как бы глубоко та не залегала и сколько бы лопат закаменевшей земли не пришлось откинуть.

Далеко не все искатели острых ощущений возвращались обратно лишь с дрожью в коленях и напрочь выветрившимся хмелем. Одним, в дар от одинокой покосившейся башни, доставалась нескончаемая череда бессонных ночей, скрашенных причудливыми кошмарами. Другим — длительная немота. И совсем редким счастливцам перепадала печальная возможность поселиться на пустыре уже через каких-то жалких пять или шесть лет.

Призрачная награда, совершенно необъяснимая притягательность страшного места и высокая цена за неудачу — вот тот неотъемлемый ореол, без которого не представляется знаменитый восточный пустырь безумия.

Помимо добровольных «паломников», у развалин встречались еще и вынужденные постояльцы, число которых с каждым годом неотвратимо росло. «Сгоревшие» прядильщики и прядильщицы со всего королевства стекались к стенам, чудом уцелевшей башни, вне зависимости от того, как далеко им удавалось сбежать, прежде чем Хозяйка Свечей решала окончательно затушить в них слабый, угасающий огонек магии. Распрощавшись с непосильным даром, несчастные начинали слышать грустную песнь башни. Для каждого она звучала по-своему, а вот откликались на нее у всех одни и те же изорванные душевные струны — те самые, искавшие у источника манящей музыки скорого отдыха и долгожданного покоя. Мало кто из услышавших дивный голос и сопровождавшие его звуки флейты, мог долго сопротивляться и в результате отстоять себя… Зачастую избранники восточного пустыря не выдерживали и сдавались. Они, как дикие звери, рвали оковы, выбирались из запертых домов, бежали, шли и даже ползли, чтобы в конце пути найти лишь вязкое, утягивающее на дно сумасшествие и тихую одинокую смерть.

На фоне столь прискорбного финала, потеря дара, и правда, становилась не такой уж большой проблемой, а потому башню и ее разноголосую песнь вряд ли можно было уличить во лжи или вероломстве. Другой вопрос — нравился ли ее жертвам покой, доставшийся такой ценой? Ушедшие вслед за безумием, не жаловались и не давали ответов. Они просто не возвращались, оставаясь верными своему новому дому до последнего вздоха.

Но не о том размышляла переодетая северной прядильщицей стекольщица, сидя на почерневшей от копоти стене древней разрушенной часовни. Все ее мысли занимал видневшийся вдали главный храм, подсвеченный ровным вечным огнем центральной кордской свечи. По нехитрым расчётам, в это время ему уже давно следовало погрузить во мрак и горестное уныние, приличествующее закономерному результату удачного выстрела Ригби. Но именно этого, судя по всему, так и не последовало…

— Ради всех святых и покровителей, потухни уже наконец! — в который раз взмолилась Тера, бездумно барабаня узловатым посохом по шатким, криво торчащим из высокой стены камням. Высшие силы, как и прежде, не снизошли, проявив к ее нетерпеливому требованию стойкую, удивительно слаженную глухоту. Иного Тера от них не ждала, а надоедала однообразной просьбой лишь из упрямства и желания отогнать привычным звуком собственного голоса, все возрастающую тревогу.

Оторвавшись через некоторое время от созерцания далекого храма, Тера устало обернулась и вновь окинула мрачную башню оценивающим, враждебным взглядом. Лезть туда, зная, что Верховная все еще контролирует свое ручное, злобно настроенное на стекольщиков живое дерево, совершенно не хотелось. Но кого, при таком скверном раскладе, могли заботить ее желания?