Тайна силиконовой души
Шрифт:
Юлька рухнула на крыльцо и повалилась на колени мужа. Посмотрев на нее критически, дядя Вова еще более серьезно продолжил:
– А сеструха-то, тебе говорю, спятила совсем. Да-а-а-а… Помнишь, Сань?
Сашка утирал глаза и крутил башкой, мол, не помню ни Граньку, ни то, как спятила.
– А очень даже просто! Шибко много каялась, – дядя Вова импульсивно закивал, а руки сложил просительно, ковшиком. – Прям как начнет биться головой, так все статуетки «дреньзенского» фарфора со шкафов падают. Ее муж Шмулька, на что «булгахтер» прыткий, а не успевал ловить. Да. Беда… Да вы до смерти уржётесь! – Оратор выдержал паузу, пережидая истерику слушателей, и назидательно продолжил: – Я те говорю, Юль, кому вот каяться в пользу. Вот как моей Райке было бы. Если бы она вздумала в церковь ходить. А кому, слишком душу щиплет. У совестливых очень с душой все тонко – просто на соплях она у них, душа-то. Лишний раз всплакнешь или бухнешься головой – и все! – устройство переклинит. Вот. Как у моей сеструхи. Она вообще добрая была. Жалко. И ты вся на нерве живешь, как на проводе оголенном…
И без всякого перехода, уже бодрым тоном изрек:
– Пока я тут с вами лясы точу, уже сотку перелопатил бы, сама же мне штраф выставишь, – бросил оратор упрек в сторону хозяйки огорода.
– Да ну вас, дядь Вов. Идите, пашите. Сейчас Сашка края ровнять придет.
И Люша, отдуваясь, ушла в дом приводить себя в порядок. У нее в последние годы с соседом сложились деловые отношения работодателя-работника.
– Ты ее много шастать не отпускай. Не семейное это дело, – цыкнул дядька на Сашу.
– Да она на похороны. На полдня. И потом – там старец какой-то будет. Нужно поговорить ей с ним. В принципе, меня тоже с собой зовет. Вот думаю еще.
– А, ну если вместе. – Дядя Вова затушил беломорину об подошву и зажал в кулаке – мусорить тут не дозволялось. – А вот я тебе заместо того старца скажу: ты жену терпи, а она пусть тебя терпит, вот и вся премудрость. Терпеть! Вот тебе и весь закон жизни.
К вечеру Шатовы, очередной раз нарушив «дядькин закон», поссорились. Саша не хотел ехать в монастырь. Не ладилась работа на огороде, мотоблок клинило, он пыхтел-пыхтел, да намертво заглох. Люша, отправив с излишками рассады Полину на рынок, успела переделать кучу неотложных дел. И зелень посеяла в парнике, и опрыснула кусты-деревья от болезней и вредителей, и рассаду перцев и баклажанов распикировала – словом, деятельный «энерджайзер» перевыполнил план и с полным правом мог рассчитывать на духовную поездку. Сашка же артачился и подозрительно упорствовал.
– Вы напиться, что ль, хотите? – привычно рубанула ручонкой перед носом мужа Люша. – Эвон как удобно! Жена за ворота, а вы с дядькой пристроитесь. Только тебе послезавтра на работу, если память мне не изменяет, а я вообще могу остаться в монастыре. Отдохнем хоть друг от друга!
– Люш, ну что ты несешь околесицу? Дела нужно доделать? Или как, на неделю землю бросить? Потом дубляжи на студии навалятся. Ну, сажай в кочки картошку, давай…
– Один день погоды не сделает, а твое упорство подозрительно. Нет! – Люша плюхнулась в кресло и замотала головой, как заведенная. – Я не могу находиться в этом бесконечном напряжении: отслеживать, предотвращать, перехватывать. Все! Нет больше сил моих.
Нужно заметить, что подобные выводы она, в разной форме, делала ежемесячно. Видимо, это превратилось в их семье в своего рода профилактику «правонарушений» Сашиного алкоголизма. Впрочем, муж отдавал жене должное – она была превосходным тормозом его греховной страсти. Но тут он взъерепенился:
– Если ты так печешься о здоровье мужа, которого вообще чуть не угробили по твоей вине и по вине этого монастыря, то ни за что не оставила бы меня сейчас.
– Я и прошу побыть со мной, поехать в Голодню.
– Да на кой мне твои блаженные тетки? Рыдания, вопли, Светка в соплях, которую мы и так день-деньской успокаиваем. Старцев-провидцев каких-то придумали. Ну что за ересь, Люш? – Саша плюхнулся на диван прямо в рабочей куртке и штанах. Люша покосилась на это безобразие, но промолчала. – Как хочешь, – сказал муж, закидывая ногу на ногу, – я остаюсь тут пахать, а ты можешь заниматься мазохизмом. Только в этот раз, смотри, чтоб на ТЕБЯ не напали. Это у них там практика такая – людей убивать и калечить. Если ты не помнишь.
Люша решительно поднялась: туча тучей, глаза мечут молнии, кудряшки вздыблены, как змеи у Горгоны. Она молча покинула комнату. Муж, выдержав паузу, крикнул, услышав шебуршение за стеной, в спальне:
– Какие решения принимаем?
– Я уже собираюсь, а тебе счастливо оставаться.
Сашка матюгнулся, встал с дивана, пошел на крыльцо курить: ну никакого сладу не было с упрямой бабой.
Глава шестнадцатая
Глядя на коротко стриженную и выкрашенную под апельсин женщину, неумело вставлявшую в глаза линзы, стоя перед зеркалом в ванной – морщась, чертыхаясь, роняя что-то невидимое в раковину и долго это что-то там отыскивая, невозможно было узнать роковую блондинку Ариадну Врежко, которая намеревалась превратить карие глаза в голубые.
Ночью Арина, решившись спасаться по сценарию, разработанному загодя ее сообщником Репьевым, вызвала свою парикмахершу в особняк, посулив тройной тариф: требовалась сложная, но не терпящая отлагательств работа. Взглянув на фотографию стриженной ежиком рыжеволосой девахи, в которую хотела немедленно превратиться Ариадна Павловна, Катя закусила в недоумении губу. Для такой прически требовались жесткие густые волосы. У ее щедрой, но «противной до ужаса» клиентки волосы были жидковатые и тонкие. Арина их, конечно, всячески взбивала, начесывала, да и стригла Катя особым образом – буйная копна вокруг головы, поднятый затылок, создающий ощущение максимального объема, неровные, филированные пряди, спадающие на спину.
– Ариадна Павловна, а стоит ли игра свеч? – робко попыталась воспротивиться непонятному перевоплощению толстенькая добродушная Катя.
– Стоит, душа моя. Это теперь вопрос жизни и смерти. В переносном смысле, – засмеялась Арина. – Не поверишь, в кино пригласили на главную роль. Что? Удивлена?
– Да ничуть! С вашей внешностью сам Бог велел.
– Ну, внешность как раз дело наживное. Там все дело строится на этом рыжем ежике. А талант во мне рассмотрели – это да. Событие! – Ариадна гордо выпятила силиконовую грудь. Зная простодушность Катьки, Врежко решила подсунуть ей самую неправдоподобную, кондовую версию – проглотит и не поморщится. Для кино еще больше расстарается. То, что киношники и сами способны превратить длинноволосую блондинку в безволосую рыжую, этой простофиле и в голову не придет. А придет, да и ладно. Ей платят фантастически, возят на такси, так пусть радуется и очередную Барби своей толстощекой дочурке покупает. Выбрав из пяти оттенков ярко-рыжего тот, который больше всего походил на цвет волос девахи с фото, Катя приступила к работе. В шесть утра преображенная, а по невысказанному мнению сникшей мастерицы – явно изуродованная Ариадна была готова «к труду и обороне». Выпроводив Катю, которой на этот раз даже не предложили чаю – «выбегать, мол, пора на съемку», – Арина бросилась в ванную. Вставив с десятой попытки линзы, она поняла, что не сможет в них просуществовать и пары минут. Они ей чудовищно мешали! «В этих красных, слезящихся глазах, по-моему, вообще цвета рассмотреть невозможно», – злилась Врежко, но заставляла себя терпеть. Через полчаса, когда сумки были готовы, кофе наспех выпит, а такси уже урчало у крыльца, Арина ощутила некоторое облегчение – вроде глаза попривыкли к инородному предмету. Она решила позвонить Канторам по экстренному мобильнику, зарегистрированному на покойного старпера Кузьму Ухова. Ефим после первого гудка сказал хриплое:
– Алло.
– Как вы? Не спалились?
– Нормально пока.
– О вас по телевизору говорили, смертнички.
– Знаю. И что?
– Ничего. Советую не задерживаться там. Если выйдут на фамилию Репьева по «Рускстару» – а может, уже вышли – вас возьмут в считаные часы.
– Я решаю этот вопрос. Съедем к одному «зверю»1 сегодня.
– Да уж лучше у перекумарщика, чем в СИЗО. Ну, пока.
– Ты соскакиваешь?
– Я думаю над этим. – Арина дала отбой, мстительно подумав: «Так я тебе и сказала, зверюга. Дай мне только до Мадрида долететь, и можешь начинать свою двадцатку тянуть вместе с родственницей-соучастницей».
На пороге, вдруг обернувшись и выпустив из рук сумки, Арина долгим взглядом посмотрела на стену, где среди разнокалиберных картин висела огромная икона Спаса Нерукотворного. Единственная старинная икона во всем ее доме. Особый, знаковый для нее подарок самого близкого человека. Не склонная к экзальтации и сантиментам, Врежко вдруг стремительно подошла к образу, припала к нему непривычно открытым, без челки, лбом, жарко прошептала, вкладывая всю мольбу, на которую была способна: