Чтение онлайн

Уловка сыграла свою роль. 22 октября Вайсс написал Уотсону, что теперь понимает: план заниматься молекулярной биологией в Кембридже совпадает с другой работой по вирусным нуклеопротеидам, которая будет проводиться в Институте Молтено и более тесно связана с направлением, которому Уотсон до сих пор следовал. В том же письме Вайсс запросил больше подробностей по обращению Уотсона, включая предполагаемую дату отъезда из Копенгагена {448} . Однако Джеймс уже уехал из Дании, и письмо Вайсса пришлось пересылать ему в Англию. Решив, что хитрость Лурии отлично сработала, Уотсон преждевременно успокоился вплоть до 13 ноября, когда получил очередное письмо от Вайсса, на сей раз с отказом, причем в нем не было ни доброжелательности, ни снисходительности, – иными словами, Вайсс «не купился» {449} .

В этом мраке был светлый луч. 29 октября из Национального фонда детского паралича пришло известие, что Уотсону выделена стипендия на 1952/53 академический год {450} . В 1955 г. NFIP с полным правом заявил, что финансировал и создание первой успешной вакцины от полиомиелита, и ключевую работу, приведшую к открытию двойной спирали ДНК.

Это была отличная новость, но нужно было найти выход из патовой ситуации с Национальным научно-исследовательским советом. По совету Лурии и с благословения Перуца Уотсон 13 ноября написал длинное письмо Вайссу, проявив в нем редкое для себя смирение. Он извинился за обстоятельства, связанные с переездом в Кембридж, но настаивал, что его мотивы обоснованы с научной точки зрения и чисты. Он утверждал, что его подвигло к этому лишь перспективное сочетание возможностей работать одновременно в Институте Молтено и в Кавендишской лаборатории, где он мог участвовать в установлении структуры вирусных нуклеиновых кислот, что, по его словам, «может прямо привести к механизму репликации» {451} .

Через неделю Уотсон получил еще более резкое письмо от Кристиана Лэппа, к тому моменту прознавшего о нарушениях, сопровождавших переезд Уотсона в Кембридж. Не желая принимать на себя ответственность за это, Уотсон ответил, что письмо Лэппа «потрясло» его, и, как и планировалось, винил Лурию: «Я приехал сюда не по собственной инициативе, а по совету доктора Лурии и подал заявление тотчас после того, как мне пообещали место в кембриджской лаборатории. Я, однако, чувствую, что, вероятно, должен был предоставить вам более полную картину событий, приведших меня к этому шагу». И не преминул заметить, что «домашние проблемы» доктора Калькара стали препятствием для его научной работы в Копенгагене: «Я не нашел там поддержки и руководства, на которые рассчитывал» {452} .

Хотя Уотсон получил грант Национального фонда детского паралича в размере 3000 долларов, эти средства предназначались для финансирования работы с Дельбрюком в Калифорнийском технологическом институте в следующем академическом году, а не его нынешнего пребывания в Кембридже. Этот грант давал «подушку безопасности», но, как Джеймс написал родителям 28 ноября, он по-прежнему хотел обеспечить себе возможность работать в Кавендишской лаборатории: «Я приму [грант NFIP], по возможности оговорив, что его можно будет прерывать на 6 месяцев за год. Мои личные планы поневоле туманны» {453} . В тот же день в письме сестре Уотсон пессимистически оценил вероятность того, что стипендиальный совет Merck все-таки решит профинансировать его работу в Кембридже {454} . 9 декабря он сообщил Максу Дельбрюку о своей плачевной ситуации: «У меня по-прежнему серьезные проблемы с переходом в Кембридж. Стипендиальный совет Merck (Пол Вайсс) совершенно озверел, так что в любой опубликованной мной статье может быть указано "бывший стипендиат Национального научно-исследовательского совета"». По крайней мере, его еще необходимо было официально уволить, а кроме того, имелся шанс получить от Кавендишской лаборатории средства, покрывающие треть гранта Национального научно-исследовательского совета. Однако письмо завершалось весьма уверенно: «Однако я нисколько не сожалею о своем поспешном переезде в Кембридж. Лаборатория Германа просто наводила тоску» {455} .

8 января 1952 г. Уотсон, вернувшись из Шотландии, где отдыхал в роскошном имении коллеги, написал о текущей ситуации родителям: «Полагаю, что вы, вероятно, беспокоитесь сильнее меня… Признаюсь, я не питаю уважения к Полу Вайссу, человеку пренеприятнейшему. От перехода в Кембридж я точно существенно выиграл, так что в целом не жалею, что преждевременно уехал из Копенгагена. Там у меня был умственный застой» {456} .

Когда канцелярия Вайсса уведомила Уотсона, что на любую работу, которой он хочет заниматься в Кембридже, нужна новая заявка о предоставлении гранта, он послушно отправил новый запрос, как требовалось, к 11 января, сопроводив его очередной порцией извинений перед мелочными заокеанскими властями. Неделю спустя он признался родителям, что трудности с финансированием сильно поубавили удовольствие от пребывания в Кембридже, и попытался успокоить их тем, что у него еще остается несколько сот долларов «на жизнь» и слать ему деньги нет нужды {457} .

Наконец 12 марта Уотсон получил официальную оценку своего «проступка», то есть переезда в Кембридж без уведомления или одобрения Национального научно-исследовательского совета {458} . Стипендиальный комитет Merck несколько смягчил это тем, что все же предоставил ему деньги для работы в Кембридже, но на восемь месяцев, а не на двенадцать, как в Копенгагене. Рассчитав, что благодаря новому гранту и накоплениям за прошлый год хватит денег на кров и еду, Уотсон вежливо принял новые условия. Зато в письме Лурии он назвал Вайсса «чертов ублюдок», а тот даже счел эту характеристику недостаточно резкой: «Что касается Пола Вайсса, я склонен согласиться с твоим определением, хотя сам, будучи еще менее, чем ты, британцем, назвал бы его не чертовым ублюдком, а проклятым сукиным сыном» {459} .

В своей книге «Двойная спираль» Уотсон рисует бюрократов Национального научно-исследовательского совета глупцами, которые проявили некомпетентность, не оплатив полностью работу по ДНК, и тем самым лишили себя печатного выражения благодарности в ставшей знаменитой статье, которую Уотсон и Крик опубликовали через год с небольшим после описываемых событий. Сейчас, задним числом, в этом видится большая доля правды. Джеймс понимал, с чем связано будущее генетики, и хотел быть его неотъемлемой частью, невзирая на правила, навязанные неповоротливыми распорядителями долларов. По его мнению, приземленные управленцы упивались властью, чиня препоны его творческому гению, и не понимали, с кем имеют дело. Непоколебимая самоуверенность и целеустремленная амбициозность были одновременно его лучшими и худшими чертами. Нарушая условия заключенного соглашения, Уотсон дерзко отнес себя к тем, кто способен на решительные действия в науке. Мало кто способен воевать на два фронта, но именно одновременный штурм с физического и биологического плацдармов позволил раскрыть сложную молекулярную структуру белков и ДНК {460} . Редкий 23-летний аспирант отважится и сумеет обыграть академические нормы. Чиновники Национального научно-исследовательского совета, разумеется, не задумывались о дальнейшем. Они видели в поступках Уотсона не более чем попытку незрелого юнца обойти контрактные обязательства из-за своей расхлябанности. Убежденные, что случившееся с ним должно стать для других уроком, бюрократы наказали его, продемонстрировав, что дальновидная администрация была в те времена такой же редкостью, как и сейчас.

Джеймс Уотсон в жизни не видел более красивого места, чем Кембридж. Его заворожили готические здания колледжей из кирпича и известняка, их огромные залы, часовни, шпили, зеленые газоны вокруг. Ни гранит Чикагского и Индианского университетов, ни пальмы Калифорнийского технологического института, ни лесистое побережье Колд-Спринг-Харбора не подготовили его к совершенству, которым он теперь имел возможность наслаждаться, просто приходя выполнять свои обязанности. Именно в Кембридже Уотсону в итоге открылась прекрасная в своей гармонии тайна всех живых существ.

Успешно сбежав из холодного серого Копенгагена, Джеймс не собирался тратить силы на биохимию вирусов под руководством Роя Маркема в Институте Молтено. Джон Кендрю уже поведал Максу Перуцу о том, какие препятствия пришлось преодолеть протеже Сальвадора Лурии, чтобы приехать в Кембридж, характеризуя Уотсона как блестящего молодого человека, который очень пригодился бы в биофизическом отделе Совета по медицинским исследованиям. Перуц и Кендрю намеревались установить структуру белка гемоглобина, содержащегося в эритроцитах и служащего переносчиком кислорода из легких ко всем органам и тканям организма. Они изучали также сходный, но проще устроенный белок мышц миоглобин. Оба этих белка содержат железо и связывают кислород, они имеются у большинства позвоночных животных, включая всех млекопитающих {462} .

Из-за небольшого роста, обширной лысины, очков с толстыми стеклами и австрийского акцента Макс Перуц казался старше своих 37 лет. За его вежливостью и добротой скрывались ипохондрия и целый ряд причудливых фобий – скажем, он не ходил в рестораны, в которых горели свечи, и считал незрелые бананы и минеральную воду опасными для здоровья. Отпрыск еврейской семьи, разбогатевшей на внедрении механизированных ткацких и прядильных станков в текстильную промышленность Вены, Перуц вырос в привилегированных кругах. В 1932 г. он поступил в Венский университет, где не стал изучать юриспруденцию, как хотели родители, а сначала пять семестров изучал аналитическую химию неорганических соединений, а затем увлекся органической химией и биохимией {463} .

Макс был крещен как католик, однако это едва ли защитило бы его от смертоносной антисемитской политики Гитлера. К счастью, в 1936 г. он уехал из Вены, потому что заинтересовался открытием витаминов, стимулирующих процессы роста, которое сделал Фредерик Хопкинс из Кембриджского университета, удостоившийся в 1929 г. Нобелевской премии по физиологии и медицине. В Кембридже Перуц работал, правда, не у Хопкинса, а под руководством харизматичного Джона Бернала и влиятельного Уильяма Лоуренса Брэгга. Выбирая тему для диссертации, он спросил Бернала, в каком направлении нужно действовать, чтобы разобраться, из чего и как построены живые клетки. Бернал провидчески ответил: «Тайна жизни – в структуре белков, и единственный путь к ее разгадке – рентгеноструктурный анализ» {464} . После вторжения Гитлера в Австрию в марте 1938 г. родители Макса бежали в Швейцарию. В 1939 г. Брэгг помог ему получить грант Фонда Рокфеллера, что дало старт его научной карьере и позволило перевезти родителей в Англию. Неудивительно, что в 1981 г. Перуц отметил: «Меня сформировал Кембридж, а не Вена» {465} .