Чтение онлайн

– Как скажешь, – вырвалось у опешившего Ивана.

– Софрона Захарова увидишь, передай, чтоб Керетово пуще глаза берёг. Понял?

– Он тебя углядеть желал, с Ефимом керетовским зорничали, теперь ужо погодя будут. Скажу как есть, всё точно. А ты б к нам подошла, поела б чего?

– Не до еды мне, Иван, – она не спускала глаз с есаула. В этот самый момент Бочкарёв наставлял Гаврюху Цапандина.

– А… – Иван со скрытой насмешкой кивнул в сторону Бочкарёва и Цапандина. – Ты, знать, за этими глазуешь?.. Ну-ну, вольному воля. – С его обветренных губ сорвалось крепкое эвенское словцо…

Вочкарев хитрил. Расставшись с Цапандиным, он, чтобы не вызвать подозрений, отправился не по прямому пути нартовой дороги, соединяющей Нижние Кресты с Нижнеколымском, а в объезд, по Пантелеихе через узкую протоку. Фрося поняла его маневр. Как только упряжки есаула скрылись за серповидным выступом пологого левобережья, она подняла свою отдохнувшую упряжку…

Два обросших щетинистыми бородами казака остановили Данилку у Среднего острова. Оба они стояли в кустах тальника по колени в снегу с карабинами на изготовку. Высокий грузный мужик поманил Данилку.

– Подь, малец, подь сюды!

Данилка отрицательно покачал головой, сделал вид, будто бы не понимает, чего от него хотят.

– Ишь, анчутка, таращица, антихрист его бери, – выругался второй, высокий грузный казак называл его Юха.

– Щас у меня залопочет… Ты, Юха, держи его на мушке, а то утикнёт.

– Куды ему! – отозвался Юха.

Данилка был спокоен. Его нисколько не напугала эта встреча. Удивило, правда, почему это казаки бродят по острову среди тальниковых зарослей по пояс в снегу на полпути от Нижних Крестов в то время, когда там идет Ысыах. Да и само поведение белогвардейцев вызывало опасение. Данилка стоял у вожака, поглаживая собаку по голове, и ждал, когда подойдёт казак, так похожий на выкорчеванный из замшелого болота гнилой пень. Набежавший ветерок донёс посторонние голоса из-за острова.

…Не за куропатками промышляют, – подумал Данилка. – Наших везут в Кресты.

Подошёл казак, оглядел нарту, приподнял ее за баран и, ухмыляясь, сказал:

– Хороша!.. Пушинка…

Под подстилкой из оленьих шкур лежал винчестер. Рука Данилки опустилась на рукоять якутского ножа у пояса. Холодная бледность выступила на широких крутых скулах. Он готов был броситься на вооружённого бандита, который, не обращая внимания на его состояние, схватил мешок с кормовой рыбой и высыпал содержимое на снег.

– Песец есть? – требовательно уставился на Данилку.

Данилка молчал.

– Чаво с ним вожжаешься! – крикнул нетерпеливо из кустов Юха. – Тащи сюды!

– Давай ходи… – подтолкнул казак Данилку, показывая, что надо перейти на противоположную сторону острова. Сам же плюхнулся в нарты и заорал, размахивая рукой, как корявой палкой: – А ну пошли, паршивые коняги!

Упряжка не двинулась. Вожак сел на задние лапы и завыл. Протяжно и тоскливо голос вожака подхватили все ездовики. Тревожно, предвещая надвигающуюся беду, отозвались скулежом собаки с противоположной стороны острова.

Данилка жестом указал казаку, чтобы тот встал, а сам подал собакам условный знак и, подтолкнув нарты, прыгнул в них. Казак уселся позади.

Пока объезжали крутоносую косу острова, Юха уже стоял на нартовом следу и поджидал. За поворотом Данилка увидал и сразу узнал упряжку стадухинского рыбака Тихона Пушкарёва. Тихон и рыбак с Еломенской заимки Егор Аммосов лежали связанными у нарт на снегу. Опухшие, потемневшие лица, обмороженные руки, разорванные кухлянки… ноги перехвачены тонкими ремнями из оленьей кожи.

– Всех порешим! – Бандит встал с нарт и подошёл к Юхе. – Антихристы…

– Дитё сгубить? – недовольно отозвался Юха. – Грех!

– Грех, Юха, будеть, ежели живыми оставим. Сотник сказывал, что изничтожать их надыть. В шкурах ходють! – И, выхватив из-за голенища валеного сапога нагайку, он принялся остервенело полосовать Данилку, приговаривая: – Бей, Юха, полосуй!

– Дурень! – налетел на рассвирепевшего земляка Юха, оттолкнув с такой силой, что тот не удержался на ногах. – Мальца-то за что?!

– Уйди, Юха, – скрежетал зубами казак, поднимаясь, – не встревай! Не то!.. – И он ожесточённо передернул затвором карабина. – Пригвоздю как последнюю…

Договорить не успел: Юха так двинул его по уху, что он, грохнувшись о корявый береговой наст, замер, шевеля кровоточащими губами, изумлённо прошептал:

– Земеля?..

Потом вдруг разом вскочил, надломился и, осаживаясь назад, дернулся. Шипящая смертоносная вспышка вырвалась из ствола его карабина, ударилась в Юху и погасла. Юха беззвучно распахнул в стороны руки и дровяной вязанкой рухнул на лёд.

Звериная ненависть клокотала в убийце. Он подскочил к бездыханному телу и стал яростно колотить по нему ногами. Передёрнул затвор, повернулся к Данилке, но вскинуть карабин не успел. Данилка дважды нажал на спусковой крючок своего винчестера…

Трупы уложили на подготовленное казаками место, наспех присыпали подсохшим снегом. Вышли из тальника. Тихон и Егор передвигались с трудом. Данилка помог им спуститься к упряжкам, запихнул непослушные скрюченные пальцы в рукава кухлянок.

– Совсем жить не думал… – медленно проговорил Тихон. – Глаза у тебя, Данила, цепкие.

– Рука крепкая – каюр добрый… – похвалил Данилку Егор.

– В Нижний не ходи, – посоветовал Тихон. – На Анюйск иди. По Лесоковке большой отряд идёт. Банду бить будем. С Иннокентием Батюшкиным и братьями Куриловыми со Стадухина двинем. Красным отрядникам путь покажешь. Завтра у Шошина в Керетове будем.

– Больно? – Данилка осторожно притронулся к плечу Егора.

– Переболит…

– А вы Фросю не встречали?

– В Нижний прошли две нарты, однако, на атаманшу несхожи…

Данилка помог Тихону и Егору разогнать нарты. Подмёрзлые полозья очистились, и застоявшиеся собаки подхватили. Вскоре рыбаки скрылись за крутым поворотом Стадухинской протоки.

Стараясь быть менее заметным, Седалищев время от времени обходил ярмарку, приглядывая за ревкомовцами. Улучив момент, когда ревкомовцы остались одни, он поманил керетовского рыбака Котельникова, приказно шепнул ему:

– Пора…

– Да, да… – закивал головой рыбак и направился к Шошину, опасливо озираясь.

Седалищев был доволен. Он видел, как приветливо встретили торговые люди его посыльного, как просто и уважительно распрощались. Даже ему, служаке из тюремной охранки, повидавшему на своём веку многое, а это многое складывалось из замученных в тёмных казематах якутского острога людей, они нравились. Завидовал он их молодости, силе.

– Что ещё нужно? – спросил Иван Шкулёв Шошина.

– На вечеринку приглашает.

– Это затея, Гавриил.

– Говорит, у дочери день рождения.

– Не ходите, – мрачнея, предупредил Шкулёв.

– Отказать неловко.

– Котельников с Цапандиным и Седалищевым знается.

– Иван прав, – согласился Волков.

– Напакостить могут, – сказал Иван Шкулёв.

– Может быть. – Шошин нервничал. – Отряд Байкалова должен уже быть… Что же могло их задержать?

– Округа блудная, – вставил Иван Шкулёв, – закружить может. А вот к Бочкарёву с побережья два офицера прибыли.

– У Цапандина в яранге? – спросил Волков.

– Там.

– Им на Чукотке крепко поддали, – сказал Шошин.

– Запамятовал я, Гавриил Кузьмич, – спохватился Шкулёв. – Привет вам всем, товарищи, от Федоски Протопопова с Каменки!

– Встретил? – обрадовался Волков.

– Виделись.

– Где же?

– Шаман Мотлю не пережил большого срама и ушёл к верхним людям. Федоска всем каменским агалом с тойоновскими стадами в верховьях Большого Анюя кочует. Советскую власть сам делает…

На окраине Нижнеколымска у бревенчатого тордоха есаул остановил загнанную упряжку.

– Гляди за Нелькой, – приказал Мишке Носову.

– Не уйдёт! – хмуро отозвался Носов. На неуютный древний Нижнеколымск опускались вечерние тени. Было тихо, первозданно. Незакатное июньское солнце серебрило сосулистые крыши одиноких ветхих лачуг, окрашивая потемневшие заструги и гребни надувов в серовато-лиловый цвет.

Нелькут, будто припаянный, неподвижно сидел на нартах. Одутловатое лицо его перекосило страдание. Ему опостылели эти люди, их гадостные делишки, их крысиная возня. Из-под припухших воспалённых век холодно, ненавистно смотрел он на Мишку Носова.

– Не пужай, – Носов с опаской косился на Нелькута, – враз нажму! – вскидывал он ствол карабина.

– Уберись… – будто бы нехотя, лениво цедил каюр.

Но забыл, видно, Мишка, что под напускной флегматичностью Нелькута скрыта барсовая ярость. Носов щурил слезоточивые глаза, чувствовал своё превосходство. Но мгновенный удар в челюсть распростёр его на снегу…

К тордоху подъехала Фрося. Взъерошенный Нелькут виновато насупился, пожаловался:

– Мишка стрелять хотел…

– Слава Богу, успела… – глянула на корчившегося Носова и сухо сказала: – Смотри за ним, Нелька, а я с есаулом переговорю.

– Зачем говорить? – Нелькут вытащил из-за пазухи наган и протянул ей.

– Нет, нет!.. – отрицательно замахала Фрося и юркнула в тордох.

Короткую тишину вдруг разорвал ледяной треск. Нелькуту показалось, что обломилась промёрзшая до звона лиственница, и её стон тупо ударил ему в спину. Он обернулся, и тут же опустошительная слабость стала окутывать его вязкой изморозью. В наплывающей пелене всё покачнулось, сдвинулось, стало наваливаться на него тяжестью. Он увидел Мишку Носова скрюченного, раскоряченного, карабин в его короткопалых руках змеился. Мишка пытался разрядить его вторично, теперь уже в Нелькутову грудь. Падая, Нелькут неуловимым движением, как это он делал всегда при отлове оленей на корале, нагоняя вёрткого самца, отделил от пояса чаут и метнул, крепко затянув удавку на шее Мишки.

Припав к дверному косяку, Фрося остановилась на пороге. Волнистые пряди волос непослушно рассыпались по сползшей на плечи шали, прилипли к повлажневшему лбу, и вся она, напряжённая, мстительная, готовая к дерзкому, решительному шагу, вдруг остолбенела. Бочкарёв с омерзительной жадностью трясущимися руками шарил по кованому сундуку, вытаскивал золотые монеты, украшения и осторожно, с оглядкой, впихивал в ёмкий кожаный мешок. И казалось, не замечал её.

Какая гадость! – усталость сдавила её. Не в силах что-либо предпринять, опустилась тут же на порог… Кружилась голова. Ломило грудь. Хотелось разреветься, но глаза были сухи. «Где взять силы? Отчего я так раскисла перед этой мерзостью? Палач!.. Нет, другого случая не представится… Вот он, паук, вцепился в мешок и наслаждается: золото, золото! Никому – только ему…»

Наконец есаул опустил неподатливую, скрипучую крышку сундука, сел на него и уставился на Фросю.

– Чего тебе? – устало, затравленно прохрипел он.

– Мне? – с ненавистью выдохнула Фрося и почувствовала, как необыкновенно легко и просто ей стало.

– Навозной мухой мечешься? – поймав вспыхнувший огонь отчаянной смелости в глазах Фроси, всё так же хрипло зашуршал Бочкарёв. – Невинность…

– Не-ет, есаул, тебе так просто не уйти, уж слишком много ты нагадил.

Теперь Фрося сожалела, что отказалась от нагана Нелькута. Как бы он был кстати! Фрося ещё надеялась, что вот-вот отворится дверь и появится Нелькут. Он ведь тоже давно затаённо выжидал случая свести счёты с есаулом. Его верность Бочкарёву, преданность с некоторых пор превратилась в такую же ненависть – скрытую и коварную. Только одна Фрося знала эту печальную историю, которую однажды, в минуту душевной слабости, не скрывая слёз отчаяния, поведал он ей.

Прошлой осенью, по первому насту, когда ещё не установились морозы, хотя зима уже основательно поселилась в тундровых просторах, а прозрачное безоблачное небо плескалось в звенящем солнечном дожде, возвращался Нелькут с верховья Большого Анюя, да и заглянул нежданно-негаданно на чистую заимку к вдове своего давнего приятеля. Питал он к вдове по-своему необыкновенные чувства и не терял надежды, что когда-нибудь сможет расположить её к себе. Да, видимо, уж тому судьба… Застал он у той вдовы есаула… Как жаль, что не послушалась она Нелькута…