Чтение онлайн

— Мария, но ведь никто из нас не способен видеть людей и говорить с ними так, как это делал он, — мягко возразил Иоанн, — И силой нас наделял он, и, проповедуя, мы повторяли слова, услышанные от него. Самим нам сказать нечего.

— Возможно, будет достаточно того, что мы будем повторять сказанное им.

— Но ведь люди задавали ему вопросы и будут задавать нам. Он всегда находил ответы, а мы? Мы не обладаем его мудростью и можем лишь цитировать его высказывания. Но если мы станем поучать таким образом, то чем будем отличаться от фарисеев, только и умеющих твердить заученное? — Он покачал головой.

— Иисус говорил, что хочет, чтобы мы дотянулись до него. Что все то, что нам поручается, — это только начало нашего обучения. И хотя с его уходом нам не у кого учиться, мне кажется… мне все равно кажется: он не хотел, чтобы мы опустили руки. Мне кажется, теперь наша миссия в том, чтобы, пусть неумело, неуклюже, с оплошностями, продолжить его дело.

— «Неуклюже, с оплошностями»— повторил за ней Иоанн. — Мы и при нем-то все делали именно так.

— Но мы… не такие, как он, — сказала Мария. — Неумелые, суетные, но ведь он и не ждал от нас ничего другого. Призвал нас к себе такими, какие мы были, и не осуждал за наши слабости. — Она помолчала, ожидая, что Иоанн выскажется, но он молчал, и тогда Мария продолжила: — Он знал, что мы будем учиться. И знал, что мы продолжим его дело.

— Он был не прав, — прошептал Иоанн, — Все кончено. Больше нечего продолжать.

Петр, Симон и Фома зашевелились. Потом Петр встал и, моргая, огляделся по сторонам.

— Друзья мои, — сказал он, — я так рад снова быть с вами вместе! — Он осекся и вдруг заплакал, прикрывая глаза согнутой рукой, — Я буду неустанно благодарить Бога, если вы снова примете меня в свое содружество… Я предал его… сказал, что знать его не знаю!

За этим отчаянным признанием снова последовали рыдания.

— Я знаю, — сказал Иоанн.

— О Боже! — простонал Петр.

— Это удивило нас, но не Иисуса, — добавил Иоанн. — Он предсказывал это.

— Мне нет прощения! — всхлипывая, произнес Петр.

— Иисус уже простил тебя. Тебе остается лишь принять это.

— Я не могу.

— Тогда ты предашь его снова! — сурово предостерег Иоанн, — Он умер, распятый римлянами на кресте, как того хотел Каиафа со своими сторонниками. То, чего они добивались, исполнилось. Иисуса, чье слово побеждало их, заставили замолчать, предав казни. Ты знаешь, как все было?

— Я… я только слышал. Без подробностей, — Петр тяжело опустился на койку. — Я боялся, что не выдержу.

— После твоего ухода, — начала Мария, стараясь заставить голос не дрожать, — суд синедриона закончился, и его отвели назад, к Пилату. — Тут ей все-таки пришлось остановиться и подождать, когда голос вновь обретет твердость. — Так вот, Пилат, стяжавший репутацию человека скорого и жестокого на расправу, вышел к беснующейся толпе и объявил, что Иисус невиновен.

— Что? Пилат отпустил его?

— Увы, нет. Толпа требовала распятия, люди орали во весь голос: «Распни его! Распни!»

У Марии перехватило горло, и она умолкла. Рассказ продолжил Иоанн.

— Пилат отдал его на расправу. Иисуса отвели к заброшенной каменоломне, это на горе, что именуется Голгофа и там предали казни. Сейчас он мертв, покоится в заимствованной гробнице. Спасибо одному состоятельному человеку, который предоставил нам и ее, и этот дом.

Мария видела, что каждое слово заставляло Петра вздрагивать от боли. Едва речь зашла об угрозе жизни, он, при всем своем пафосе и красноречии, трусливо бежал.

— Господи, помилуй меня грешного! — только и мог сказать Петр, содрогавшийся от рыданий.

Фома молчал. Симон был потрясен тем, что Иисуса казнили вместе с Дисмасом, и без конца повторял одно и то же:

— Но ведь один был виновен, а другой нет! Как они этого не поняли?

Имя Вараввы и вовсе повергло его в исступление.

— Варавва! Они опустили его! Убийцу! Врага государства! Но Пилату до этого не было дела. А Иисус никого не убил. Это значит. Иисус был не прав! Он говорил: «Поднявший меч от меча и погибнет», а вышло наоборот.

«Это вопрос, который мучает всех нас», — подумала Мария.

Симон ставит его открыто, утверждая, что Иисус был не прав. Он говорил Симону, что за всякое насилие воздается насилием, но вышло так, что душегуба Варавву отпустили, а ни в чем не повинного Иисуса предали смерти. Иисус предсказывал конец нынешнего времени, однако утром по-прежнему восходит солнце, а ночью так же светит луна. Иисус был не прав. Но если он ошибался в этом, то не мог ли ошибиться и во всем остальном? Он говорил, что пребудет с нами всегда, но покинул нас.

Может быть, мы совершили глупость, последовав за ним?

Мне осталось одно: помазать его. Ибо я по-прежнему люблю его. Так я и сделаю, на следующее утро, едва забрезжит рассвет. И тогда все действительно будет кончено.

После праздничной толчеи улицы Иерусалима выглядели тихими и опустевшими. По случаю Шаббата рынки были закрыты, уличные прилавки перевернуты, навесы убраны.

Со странно обострившимся восприятием Мария, присматриваясь к зданиям в богатой части города, отмечала резьбу на каменных фасадах и тяжелые деревянные ставни, гадая, сколько все это может стоить, и тут же удивляясь себе: какое это может иметь значение? Ничто не имело значения теперь. Они с Иоанном торопливо шли мимо этих зданий, мимо дворца Пилата, за ворота, повторяя путь, пройденный днем раньше. Дворец выглядел пустым и безлюдным, если не считать нескольких караульных на стенах. Плиты, мостившие двор, были вымыты начисто. Не осталось ни единого пятнышка крови, никаких следов того, что случилось вчера.

Они вышли за ворота и ступили на тянувшуюся по каменистой почве тропу приговоренных. Оба — и Мария, и Иоанн — чувствовали: что-то заставляло их вернуться, вновь измерить шагами уже пройденный путь, как будто это каким-то образом могло облегчить боль или приблизить их к Иисусу. Они шли по его стопам, следовали его крестным путем, разделяли его ношу, что не могли сделать вчера, когда все происходило на их глазах.

День выдался пасмурный и облачный. Обманчиво ясное солнце предыдущего дня скрылось за тучами, словно сознавая, сколь неуместен был бы сейчас его жизнеутверждающий свет. Мария и Иоанн, понурив головы, брели по продуваемой холодным ветром равнине. Слов не было, свое горе они делили друг с другом молча.

Приблизившись к цели, они увидели впереди три креста, ныне пустых и ожидавших новых жертв.

Мария замерла на месте.

— Я… я не могу смотреть, — вырвалось у нее. — Не могу, и все…

Она отвернулась. Иоанн остановился рядом. За открытым каменистым пространством виднелся холм, куда Мария бежала после своей краткой безнадежной попытки спасти Иисуса.

— Я… давай отойдем за него.

Мария хотела спрятаться, хотела, чтобы эти кресты, эти страшные орудия жестокой казни, не маячили перед ее глазами, пока она набирается мужества, дабы завершить задуманное.