Чтение онлайн

Немецкая дипломатия сразу же отреагировала на ставшую сенсационной кадровую перестановку. Временный поверенный в делах Германии в СССР В. Типпельскирх сообщил 4 мая в Берлин, что отставка Литвинова представляется результатом неожиданного решения Сталина, так как Литвинов еще накануне как ни в чем не бывало принимал британского посла, а сменивший его «Молотов (не еврей) считается «наиболее близким другом и ближайшим соратником» Сталина».

А вот более поздний отклик на это событие такого лидера западной демократии, как У. Черчилль:

Советские верхи, до которых, возможно, доходили публиковавшиеся тогда Ю. Штрайхером (патологический антисемит из окружения Гитлера) в «Der Sturmer» провокационные призывы силами вермахта искоренить в России еврейство, живо интересовались произведенным ими на немцев эффектом, нацелив посольство в Берлине на получение соответствующей информации. 5 мая один из высокопоставленных сотрудников германского МИД Шнурре констатировал в своем меморандуме, что посетивший его временный поверенный в делах СССР в Германии Г.А. Астахов «коснулся смещения Литвинова и попытался, не задавая прямых вопросов, узнать, приведет ли это событие к изменению нашей позиции в отношении Советского Союза» и что тот «особенно подчеркивал большое значение личности Молотова… который будет оказывать большое влияние на будущую советскую внешнюю политику» [500] . Тот же Астахов, сообщая спустя четыре дня в Москву о встрече с заместителем заведующего отделом печати МИД Германии Б. Штуммом, отмечал, что его собеседник «не удержался от того, чтобы не развить мысли о том, что, мол, уход Литвинова, пользующегося репутацией главного вдохновителя комбинаций, направленных против Германии, также может благотворно отразиться на советско-германских отношениях» [501] .

Начавшийся с взаимного дипломатического зондирования политический роман между Москвой и Берлином развивался столь бурно и стремительно, что уже 23 августа в Москву в качестве воспреемника родившегося в результате советско-германского договора о ненападении прилетел германский министр иностранных дел И. Риббентроп. Принятый Сталиным, тот был приятно удивлен не только предложенным им тостом за здоровье Гитлера. Не менее отрадным сюрпризом стало для гостя и вроде бы прозвучавшее из уст советского вождя замечание о том, что тот «ждет лишь того момента, когда в СССР будет достаточно своей интеллигенции, чтобы полностью покончить с засильем в руководстве евреев, которые пока еще ему нужны» [502] [503] .

Для таких цинично-прагматичных рассуждений (если они действительно имели место) у Сталина были свои резоны. Ведь не мог он не считаться с тем, что на начало 1939 года из каждой тысячи евреев 268 имели среднее, а 57 — высшее образование, тогда как для русских такие показатели выражались соответственно цифрами 81 и 6 [504] . Хотя это обстоятельство, разумеется, не мешало ему, и возможно раньше препятствовать под различными предлогами назначению евреев на высшие аппаратные посты [505] . Исходившие от вождя национально-кадровые веяния быстро проникали в высшие номенклатурные сферы. Показательно в этой связи свидетельство Густава Вехтера. высокопоставленного эсэсовца, направленного осенью 1939 года на советско-германскую границу для решения вопросов о беженцах. Тот однажды разоткровенничался с контактировавшим с ним советским уполномоченным B.C. Егнаровым (был уволен в запас из органов МВД в чине генерал-майора в июле 1956 г.) на тему о том, что рейх быстрей очистился от евреев, если бы Советская Россия, где нет антисемитизма, более активно принимала беженцев. Это пожелание не вызвало особого энтузиазма у советского представителя, который, завершая разговор, сказал: «Мы у себя найдем другие способы устранения евреев» [506] .

Даже если усомниться в достоверности этих конкретных фактов, существует еще и такой объективный и надежный источник, как архивные материалы секретариата и оргбюро ЦК. Документы этих органов, ведавших назначением и перемещением руководящих кадров, свидетельствуют о том, что примерно с лета 1938 года в святая святых партии — аппарате ЦК прекращаются кадровые назначения чиновников еврейского происхождения, а с конца того же года, то есть с началом советско-германского сближения, оттуда исподволь стали устранять евреев (на первых порах по одному и почти незаметно), уцелевших после «большого террора». Причем увольняли их, как правило, под благовидными предлогами, без скандалов и, как правило, с последующим трудоустройством на престижные должности в наркоматы и другие государственные учреждения, откуда их начнут убирать спустя несколько лет [507] . Эта тенденция в кадровой политике Кремля заметно усилилась после заключения советско-германского пакта и продолжала развиваться в дальнейшем по нарастающей. Свою роль в этом процессе сыграли и желание Сталина на «деле» опровергнуть тем самым расхожий штамп геббельсовской пропаганды об СССР как об «иудейско-коммунистическом царстве» [508] , и усиление его подозрительности в отношении собственного еврейства, обусловленное помимо прочего и тем, что в результате заключения пакта с Гитлером советское государство, как и в 1918 году, после «Бреста», оказалось противопоставленным как западным демократиям, так и тесно связанным с ними международным сионистским кругам. Существовали также побудительные причины, так сказать, внутреннего порядка, вызванные постоянно прогрессировавшей личной юдофобией Сталина [509] , предпринятой им государственно-патриотической перестройкой идейной сферы и «большим террором» конца 30-х годов, который, не будучи по сути своей антисемитской акцией, тем не менее устранил из высшего и среднего слоев советской номенклатуры (от членов ЦК ВКП(б), наркомов и заведующих отделами ЦК до начальников главков и отделов в наркоматах и директоров предприятий и их заместителей) достаточно много евреев, сделавших карьеру в благоприятные для них первые послереволюционные и 20-е годы. Правда, в ЦК ВКП(б), состоявшем на март 1939-го из 71 члена, количество евреев по сравнению с февралем 1934-го даже незначительно возросло — с 10 до 11. Однако того же нельзя сказать о динамике еврейского присутствия в высших органах представительной государственной власти. Так, если в 1935 году среди избранных в ЦИК СССР 608 членов было 98 евреев (16 %), то в сформированном в конце 1937 года Верховном Совете СССР, состоявшем из 1143 депутатов, их оказалось всего 47 (4 %) [510] . Много евреев выбыло в годы «большого террора» и из советского министерского корпуса. Были расстреляны такие руководители союзных наркоматов, как А.Д. Брускин (машиностроения), И.Я. Вейцер (внутренней торговли), Г.Н. Каминский (здравоохранения), И.М. Клейнер (комитет по заготовкам сельскохозяйственных продуктов при СНК СССР), М.И. Калманович (зерновых и животноводческих совхозов), А.З. Гилинский (пищевой промышленности), А.П. Розенгольц (внешней торговли), M.Л. Рухимович (оборонной промышленности), Г.Г. Ягода (внутренних дел) и др. С окончанием «ежовщины», в период относительного смягчения режима кадровый террор хоть больше и не свирепствовал так, как прежде, тем не менее все же продолжался. В предвоенные годы были сняты со своих постов такие союзные наркомы еврейского происхождения, как Н.М. Анцелович (лесной промышленности), М.Д. Берман (связи), Б.Л. Ванников (вооружения), С.С. Дукельский (морского флота), М.М. Каганович (авиационной промышленности). Некоторым из них пришлось расстаться с жизнью, но большинству все же удалось отделаться тогда понижением в должности.

Не миновала сия участь и наркома рыбной промышленности СССР П.С. Жемчужину, единственную тогда в Советском Союзе женщину-министра. Настоящее ее имя — Перл Карповская. Родившись в 1897 году в Екатеринославской губернии, она в 21 год вступила в большевистскую партию, а после Гражданской войны приехала в Москву, где начался ее стремительный взлет наверх. Там она познакомилась с Молотовым, за которого вышла замуж в 1921 году. Это был союз на всю жизнь не только единомышленников, беззаветно преданных большевизму и его вождю Сталину, но и двух любящих сердец, наполненных глубоким романтическим чувством. В первые дни Великой Отечественной войны, собираясь с дочерью в эвакуацию, Жемчужина напишет Мужу:

В ответ Молотов слал жене такие же трогательные теплые письма, начинавшиеся с приветствия: «Полинька, милая, родная моя!» [511] .

Войдя в привилегированный круг высшей советской иерархии, Жемчужина сделалась лучшей подругой жены Сталина, Надежды Аллилуевой, оказавшейся по воле случая хозяйкой соседней квартиры в Кремле. После трагического ее ухода из жизни в ноябре 1932 года Жемчужина становится как бы первой среди кремлевских жен. В основном только ей дозволялось присутствовать в мужской компании кремлевских бонз — Сталина, Ворошилова и других членов политбюро — в правительственных ложах Большого и прочих академических театров. Однако она не только отражала свет, излучаемый ее сановным супругом, но стремилась сделать собственную карьеру. Была управляющей парфюмерным трестом «Жиркость» (ТЭЖЭ). В качестве таковой посетила косметические фирмы Германии и Франции. Осенью 1936 года Жемчужина побывала и в США. Есть сведения, что там она выполняла задание Сталина, поручившего ей организовать с помощью ее брата С. Карпа, проживавшего в Нью-Йорке, лоббирование в американских правительственных кругах промышленного заказа стоимостью до 200 млн. долларов на строительство двух мощных линкоров для советских ВМС. В ноябре 1937-го Жемчужина стала заместителем наркома пищевой промышленности, а в 1938-м возглавила этот наркомат. В следующем году она уже руководит рыбной промышленностью. На XVIII съезде партии ее избирают кандидатом в члены ЦК ВКП(б). Это был пик служебного роста Жемчужиной, после которого началось ее медленное, но верное падение с административных вершин. Летом 1939 года НКВД обнаружил в ее наркомате массу «вредителей» и «саботажников» и раскрыл целую сеть «немецкой агентуры». 10 августа этот вопрос был вынесен на политбюро, которое «за проявленную неосмотрительность и неразборчивость в отношении своих связей (в силу чего в окружении тов. Жемчужиной оказалось немало враждебных шпионских элементов)» признало необходимым «предрешить» ее освобождение от поста наркома «в порядке постепенности». Последняя фраза была сформулирована в типичном для Сталина стиле, часто подвергавшим свои жертвы мучительным психологическим пыткам неопределенностью. В «подвешенном» состоянии Жемчужина находилась вплоть до 21 октября, когда политбюро наряду с лицемерным подтверждением непричастности Жемчужиной к преступной деятельности утвердило тем не менее следующие решительные «оргвыводы»:

Ровно через месяц такая работа была найдена и состоялось назначение Жемчужиной на пост начальника главного управления текстильно-галантерейной промышленности Наркомата легкой промышленности РСФСР [512] . То, что с Жемчужиной обошлись тогда относительно мягко, в значительной мере заслуга Молотова — второго после Сталина человека в государстве. Как бы предвосхищая печальные последствия, он в свое время возражал Сталину, когда тот назначал Жемчужину наркомом. И вот в 1941 году на XVIII партийной конференции снова вынужден был не согласиться с вождем и, защищая жену, демонстративно воздержался при голосовании о выводе ее из состава кандидатов в члены ЦК ВКП(б). Накал эмоций тогда был так силен, что с отлученной от партийного синклита Жемчужиной случился нервный припадок и Молотову пришлось тут же, в зале заседаний, в окружении любопытствующих делегатов разжимать упавшей в обмороке жене зубы, чтобы влить в рот лекарство [513] .

Поскольку Сталин разумеется не единолично творил, так сказать, суд и расправу, над лицами еврейского происхождения, то налицо был важнейший признак, дающий применительно к советским реалиям конца 30-х годов основание говорить о государственном антисемитизме как социально-политическом явлении, пережившем начавшийся десятилетием ранее инкубационный период и достигшем уровня полностью сформировавшегося политического недуга. Речь идет об аппаратной движущей силе этой политики [514] , которая представляла собой чиновную генерацию, состоявшую главным образом из людей, вышедших из социальных низов и в силу возраста приобщившихся к большевизму уже после смерти Ленина (так называемый ленинский призыв), в период сильнейшего всплеска в обществе бытового антисемитизма. Формирование этой генерации осуществлялось синхронно с радикальными переменами в партии, инициированными Сталиным в конце 20-х годов. Именно тогда, примеряя на себя «шапку Мономаха» общенационального лидера, новоявленный диктатор стал пересматривать свой прежний взгляд на партию как на «орден меченосцев», построенный на основе принципа рыцарского братства. Предусмотренную этой парадигмой ключевую роль, заключавшуюся в захвате власти сообществом идейных единомышленников, ее удержании в своих руках и подавлении силой оружия и террора «эксплуататорских» классов, партия выполнила и не было более смысла в том, чтобы она и дальше, подобно опричнине времен Ивана Грозного, противостояла всему остальному обществу. Поэтому партийный аппарат, функционировавший до этого как обособленный от всех остальных бюрократических структур организм, подлежал, сохраняя свое главенство, преобразованию в составную часть единого партийно-государственного управленческого комплекса, послушного державной воле вождя. Не считая посему партию более «священной коровой», «неприкасаемой» в смысле репрессивного воздействия и живущей по своим особым законам, Сталин, добиваясь ее полного подчинения себе, подверг эту привилегированную корпорацию замешанной на крови реорганизации. В решающую фазу процесс укрощения партии вступил в 1933 году, когда в нее был приостановлен прием новых членов и началась чистка. А 17 января 1934 г. через секретариат ЦК было проведено решение, устанавливавшее порядок, при котором прием или увольнение «всех без исключения» работников аппарата ЦК производился «лишь с утверждения т. Кагановича или т. Сталина» [515] .

Хотя формально прием в партию возобновился только в ноябре 1936 года, массовое пополнение ее рядов новыми членами началось только в 1939-м. В тот год в ВКП(б) влились 1535060 человек, причем половина из них были служащими. В партию, таким образом, хлынул бурный поток молодой бюрократии, свободной от ставших ненужными, а иногда и опасными идейных предрассудков своих предшественников, и руководствовавшейся главным образом карьеристскими соображениями. Примерно к тому же 1939 году полностью завершился процесс сращивания партийной и государственной бюрократии и образования прочно слитого воедино номенклатурного слоя чиновничества. Значительным шагом в этом направлении стало принятие решения секретариата ЦК от 27 марта 1935 г. «О номенклатуре должностей, утверждаемых ЦК» [516] .