Чтение онлайн

Представим себе позднюю осень: золотая ее пора миновала, грибы сошли, не краснеют на болотных кочках шляпки подосиновиков и даже опят на корягах не видно, деревья оголились, в лужах, вскоробившись, плавают последние сухие листья, сорванные ветром, и небо заволокло хмурыми, низкими тучами. Надвигается ноябрь, по утрам подмораживает и если моросит дождь, то его мелкие иголочки, стелющиеся в воздухе, вдруг становятся искорками, блестками инея. А затем ветерком потянет, облака разойдутся, солнышка проглянет, и картина меняется: иней обмякнет, осядет и станет дождем.

Теперь догадались? Неужели нет?! Это же так просто, - просто для тех, кто хоть немного любит плохую погоду! Отыщите в себе немного любви к уходящей осени, этому пустому воздуху, сквозящим, прозрачным, печальным деревьям. Ну?!.. Ну?!.. Да конечно же! Сначала изморось превращается в изморозь, а затем наоборот. Изморозь – в изморось. Вот вам и весь секрет».

Далее я привел еще несколько примеров подобных секретов и завершил мою речь восторженным славословием, гимном плохой погоде, который прозвучал как подлинная апология (апология гонимых перед гонителями) нашего общества. Поставив точку, я перечитал написанное и посмотрел на дату, указанную в повестке. Оставалось ровно три дня. Вполне достаточно времени, чтобы выучить речь наизусть и на допросе произнести ее, не заглядывая в шпаргалку.

Речь была выучена, но перед допросом я снова почувствовал себя скверно и ко мне вернулось ощущение, что я плыву куда-то на дырявой посудине, готовой зачерпнуть бортом и погрузиться вместе со мною на илистое, склизкое дно. На столе белела стопка бумаги, приготовленной для отчета, в углу висел старый, прохудившийся зонт со сломанной спицей, который я обычно брал с собой, отправляясь любоваться ненастьем. И рядом с креслом пылились книги – немой укор тому, кто вот уже месяц, как забросил свои ученые занятия, чтение, выписки и конспекты. И так стало мне досадно и жалко потерянного времени, так тошно, гадко, мерзко от сознания своей беспомощности и неумения противостоять обстоятельствам, что я и впрямь представил себя утопшим и вообразил, как дюжие, краснолицые мужики пытаются зацепить меня крючьями, привязанными к баграм, и вытащить на берег.

«Ну, подождите! Я вам покажу!» – мстительно подумал я, адресуя свою угрозу тем, кто довел меня до такого отчаянного и безнадежного состояния, и еще раз мысленно повторил речь, стараясь вложить в нее побольше обличающего пафоса, сарказма и язвительной иронии.

В назначенный час я явился, пылающий жаждой мщения обличитель. Дежурный, дюжий краснолицый мужик, которому бы впору вытаскивать баграми утопленников, отхлебнул чаю, заваренного в банке из-под огурцов, нацепил на нос очки и заглянул в мою повестку. Он остался доволен ее содержанием, одобрительно кивнул и отвел меня в кабинет следователя. Следователь по особо важным делам Иван Федорович Скляр, крепыш с монгольскими скулами, клоком волос, свисающим с бритой головы, одновременно похожий на циркового борца и бухарского эмира, при моем появлении поднялся мне навстречу.

Поднялся с таким видом, словно сразу хотел предостеречь меня от ошибки, которую я мог совершить по незнанию здешних порядков и правил.

– Пожалуйста, пожалуйста.
– Он торопливо пододвинул мне стул – не тот, на который я собирался сесть, а почему-то другой, стоявший с ним рядом. – Сюда, пожалуйста…

После этого он и сам снова сел, успокоенный тем, что теперь мне не грозит опасность ошибиться.

– Ну вот, а вы нам речь произносить хотели…

Он выдвинул ящик стола, словно отыскивая в нем что-то, и снова задвинул. После этого поднял на меня взгляд, как бы спрашивая, успел ли я справиться с удивлением, вызванным его словами.

– Речь? Я, собственно…

– Да речь, речь вы готовили, милейший. Только произносить-то ее не надо. Мы ее и так прочли. Вот она, ваша речь-то!
– Небрежным жестом он приоткрыл папку, лежавшую на правом углу стола, и показал мне уголок какой-то бумаги. – А вот здесь ваш архив, который вы спрятали на кладбище, под могильными плитами.
– Он накрыл ладонью груду папок на левом углу. – Мы же их оттуда аккуратненько извлекли и теперь внимательно изучаем. Да, изучаем и много любопытного для себя находим. Жаль только, некоторые бумажечки отсырели: погодка-то плохая, дрянь погодка, просто мерзопакостная, снизу задувает, сверху течет… - Он обронил замечание о погоде словно бы просто так, не вкладывая в него особого смысла, - обронил и попробовал на вес верхнюю папку. – Так что мы вас опередили, и теперь вам надо только признаться. Да, да, во всем чистосердечно признаться и подписать протокол.

– В чем мне признаваться?! Я вызван сюда как свидетель…

– Т-ссс!
– Он приложил палец к губам. – А то нас услышат и поднимут на смех. Вы как свидетель. Надо же! И это после всего того, что вы натворили! После всех ваших преступлений! Да не свидетель вы – обвиняемый, да еще по нескольким статьям. Сажать вас надо. А вы как думали! За преступленья-то…

– Да что я натворил?! Какие преступления?!

Я чувствовал некую взвинченность, озноб, лихорадку.

– Как это какие? А поджог Рейхстага? А убийство германского посла Мирбаха? Это вам не преступления? – Иван Федорович смотрел на меня так, словно он искренне удивился бы, если я стал отрицать, что упомянутые им поджог и убийство – это преступления.

– Но позвольте!.. – Я был настолько возмущен, что не находил в себе способности даже к возмущению.

– Что, не поджигали? – Следователь Скляр угодливо подсказал мне ответ, который он от меня ждал как заведомо ложный, рассчитанный на то, чтобы его обмануть. – Ну, конечно, не поджигали. Натурально – нет. А бедный посол в чем виноват? – Тут он припал грудью к столу, чтобы, вывернув голову, посмотреть на меня снизу вверх.
– В чем, я спрашиваю? За что его так зверски убили в собственном кабинете?

– Это какой-то бред! Что вы несете!

– Прошу не грубить, а то ведь я и обижусь. – Скляр неприязненно выпрямился и сразу стал сух, официален, даже немного скучен.
– Ну, хорошо, мы простим вам поджог Рейхстага. Считайте, что не поджигали.

– Что значит – простите? И что значит – считайте?

– Простим, простим. Закроем глаза. – Он закрыл один глаз, чтобы другим все-таки видеть меня, следить за выражением моего лица, которое прежде всего выдавало во мне преступника.
– Но вот пожар в цирке…

Тут он посмотрел на меня в оба глаза так, что я невольно заслонился ладонью от его пронизывающего взгляда.

– Что цирк?

– Сгорел. Вы разве не знали?

– Как же мне не знать, если я сам чуть не сгорел!

– Слава богу, хоть в этом не отпираетесь. А то терпеть не могу любителей во всем отпираться. Что-то ведь надо за собой и признать. Признать и тем самым помочь следствию, а то что бы мы делали без таких признаний. Пожалуй, и пропали бы… Итак, подытожим. Списать с вас сразу два таких преступления, как поджог Рейхстага и пожар в цирке - это уже многовато. За цирк вам придется отвечать.

– Да зачем нам поджигать цирк?! – воскликнул я и засмеялся, хотя не чувствовал себя способным даже улыбнуться.

Следователь Скляр с интересом взглянул на допрашиваемого, смеющегося в таком положении.

– Чтобы потом описать это в вашем романе. В романе-то вы все описали, и так красочно, так подробно: «Метнулось пламя… повалил дым…» Ради этого стоило и поджечь.

– А что, нельзя было не поджигать?

– Никак нельзя. Сейчас такое время: всем подавай поджоги, убийства, воровство, грабеж. А хороши бы вы были, если бы написали про пожар, а цирк-то вот он, как стоял, так и стоит. Пожалуй, вас и осмеяли бы, упрекнули в том, что вы далеки от правды жизни и прочее, прочее.