Чтение онлайн

– В таком случае и Николая Трофимовича Полицеймако мы убили? – спросил я так, словно согласиться со мной означало открыть новый счет всевозможным нелепостям и откровенному абсурду.

Однако Иван Федорович был весьма удовлетворен таким вопросом.

– Конечно же, вы. Я об этом и хотел сказать, но вы меня опередили. Причины убийства те же.

– Но ведь убийство не доказано. Полицеймако бесследно исчез… - Я пользовался случаем, чтобы – вопреки распространявшимся слухам - выведать что-нибудь достоверное обо всем случившемся с Николаем Трофимовичем.

– Следы найдутся…

– Следы чего?

– Убийства, разумеется. Люди так просто не исчезают…

– Так… - Я почувствовал, что ход допроса подводит меня к тому, чтобы сделать некое умозаключение.
– Значит, две статьи у вас уже есть. Какая третья?

Следователь Скляр был не против того, чтобы предъявить мне третью статью, хотя испытывал при этом некое затруднение.

– Третья весьма деликатная. Вот в романе вы пишете, что спасли от огня маленькую Эмми: «Я поднял ее на руки, прижал к груди» и так далее. Вот и возникает вопрос: если подняли на руки, то к каким частям тела вы прикасались?

– Я не прикасался, а нес ее сквозь бушующее пламя. Я спасал.

– Хорошо, хорошо. И все же ваши руки должны были прикасаться к определенным частям тела. К каким?

– Ну, к рукам, спине…

– А еще?

– К ногам.

– Ноги при этом заголились?

– Ну, наверное. Не помню. Я об этом не думал.

– Допустим, что не думали. А еще?

– Да хватит уже! Сколько можно!

– Так вы назовите. Не стыдитесь. Следствием будут учтены все обстоятельства.

– Что назвать-то?

– Да часть эту самую. А мы вас простим и все забудем. Считайте, что уже простили.

– Ну, вот что. Заявляю официально. Я не намерен терпеть ваши оскорбления. Ваши скользкие намеки.

– Так вы сами создаете почву. Сказали бы прямо. Или еще лучше написали в своем романе. А то про поцелуй-то глава у вас есть, а про все остальное…гм…

– Про что остальное?

– Ну, всякое там…

– Повторяю, я спасал из огня ребенка.

– А можно еще раз повторить?

– Пожалуйста. Я спасал из огня…

– А можно еще? – спросил следователь, словно его необыкновенно занимало то, сколько раз я способен повторить одно и то же.

– … Против религии, против морали, против всего святого и чистого. Заманиваете в свои сети наивных гимназистов, заставляете их, вместо того чтобы учиться, праздно шататься по городу, мерзнуть и мокнуть под проливным дождем. А потом простуда, доктора, горчичники, пилюли Было такое? Было!
– Следователь развел руками, вынужденный признать во мне несчастного, который при всем желании не может отрицать того, что он без всякой охоты мне приписывает. – А вот, скажем, у кого-то жена умерла и дом сгорел – ему бы к Богу воззвать, душу излить, смириться и покаяться, а у вас вместо Бога что? Фук, изморось… Впрочем, это еще не самое страшное ваше кощунство. Думаете, мы не знаем, чем вы занимаетесь на ваших сборищах!

– Мы собирались лишь для того, чтобы…

– Не надо, не надо… Про плохую погоду, - он задержал на мне взгляд, на этот раз показывающий, что просто так подобные слова не употребляют, - расскажите кому-нибудь другому. Мы не настолько наивны, чтобы слушать эти сказки. И эти ваши красивые рассуждения о секретах… Красивые, очень красивые, и все-таки позвольте мне вам не поверить и со всей решительностью заявить, что не секрет, а тайна заставляет вас собираться вместе. Требуете доказательств? Извольте.
– Он откинулся на стуле, разглядывая меня с откровенным удовольствием как наивного простака, еще не подозревающего о том, что он услышит. – Вот, скажем, вы, книгочей, библиотечный сиделец, завсегдатай книжных лавок. Казалось бы, что может быть безобиднее вашего увлечения Ренессансом, картинами Леонардо, подробностями его биографии. Но ведь на самом-то деле вовсе не картины вас влекут и не история их написания, а нечто совсем иное. Сказать, сказать?

– Ну, скажите… - Я пожал плечами, давая разрешение на то, что произошло бы и без всякого разрешения с моей стороны.

– Да, да, не картины, а тайна двух младенцев, изображенных на одной из них. Я даже не буду уточнять, каких младенцев, поскольку по сравнению с ними меркнут все алхимические свадьбы пана Станислава и масонские символы на надгробьях Софьи Герардовны. Вот какая подробность выясняется…

– Но ведь это личное.
– Я смущенно кашлянул и слегка понизил голос. – У каждого есть право…

– Что значит - личное?! – Иван Федорович слегка привстал, готовый грозно выпрямиться во весь рост, если я буду упорствовать в употреблении насторожившего его сомнительного словца.

– Ну, как бы вам сказать… Меня действительно влекут некоторые темы, некоторые предметы, о которых не принято широко распространяться. Но на заседаниях общества мы никогда… ни при каких обстоятельствах… себе не позволяем. Проверьте по протоколам, раз они теперь у вас.

– Не надо принимать нас за дураков. Ясно, что такие вещи в протоколы не вносятся.

– Возьмите устав…

– Что устав, что устав! В уставе можно написать все что угодно, а наедине, шепотом…

– Значит, все же наедине?

– Конечно, об этой тайне вы могли говорить с кем-то вдвоем или втроем. Со всеми – о погоде, о ранней весне или запоздавшей зиме, а с избранными – о тайне.

– Допустим, мог бы. Но опять же это личное, личное. Иметь личные тайны в нашем городе еще никто не запрещал и, надеюсь, не запретит.

– Извините, давайте объяснимся.
– Он сел и положил перед собой руки так, словно этот жест можно было считать началом самого решительного объяснения.
– Не запрещал, но видите ли, здесь очень зыбкая грань. Очень зыбкая, ускользающая и размытая. Вы называете себя любителями плохой погоды, но при этом выясняется, что у каждого из вас… да, да, у каждого, следствие это установило… и у Софьи Герардовны Яблонской, и у пана Станислава, и у мадам Заречной, и у вас, и даже у гимназиста Попова…

– Нет, нет, нет! – воскликнул я так, словно главное было не позволить следователю договорить до конца, а затем самому сказать такое, чтобы ему пришлось все начинать сначала. – Мало ли у кого какие тайны. И у меня, и у вас, между прочим… За всю жизнь-то их столько накопится, что и не сосчитать! Одних детских тайн – великое множество. Но мы затем и собираемся вместе, чтобы хотя б на время избавиться от этой накопившейся тяжести, от этого груза, сбросить его, освободиться.

– Позвольте, одно дело тайна Матрены Ивановны, которая скрывает от соседей, за сколько червонцев она продала на рынке порося, а другое – тайна двух младенцев.

– Но ведь и та, и другая – личная… И именно это – груз. Одиноким людям приходится иметь тайны… чтобы как-то скрасить… свое существование. Но когда мы собираемся вместе, никакие тайны нам не нужны. Ведь мы уже не одиноки.

– Позвольте, позвольте, - следователь Скляр нетерпеливо отбросил упавший на лоб клок волос, - во все времена общества подобные вашему создавались с одной целью: хранить тайны.

– Да, но в том-то и наше отличие, что мы собираемся для того, чтобы от них избавляться.