Чтение онлайн

Таким образом, становится ясно, что никаких научных проблем популисты не решают, поскольку пользуются собственными фантазиями вместо строгих научных методов. Проблема объявляется решенной, а всякий ученый, который хотел бы решить ее по-научному, вступает в область уже известного для общественности и совершенно опороченную для остальных ученых. Приходится работать как бы на зараженной территории, что, разумеется, никакого удобства не представляет. Поэтому академическая наука, с интересом наблюдая за попытками популистов, все же не спешит заняться серьезными исследованиями в этом разделе науки с сильно подмоченной репутацией.

Социальная значимость. Однако если настоящим ученым достаточно быстро виден научный суррогат популистов, то для широких кругов лиц со слабой лингвистической подготовкой подобное положение вещей далеко не очевидно. В их глазах исследователь-популист не просто такой же ученый, как и его академический оппонент, но он значительно выше, ибо приходит к гораздо более радикальным выводам, чем осторожная академическая наука. Так что если эпиграфический суррогат замешан на патриотизме, от него достаточно сложно отделаться. К тому же в наши дни, когда попадание в ряды РАН стало чисто кулуарным делом самих академиков и когда научной общественности подчас совершенно непонятно, за какие научные заслуги та или иная персоналия обрела статус академика РАН, возникло целое созвездие новых АН, основанных на общественных началах. Некоторые из них ведут профессиональную научную деятельность.

В этих условиях критерии научных заслуг популистов существенно понизились. Нельзя сказать, что популизм процветает только в эпиграфической или лингвистической среде; мы прекрасно помним популизм, основанный на пропаганде «подлинно научной мичуринской биологии» в противовес генетике, проповедуемый Трофимом Денисовичем Лысенко. Желанием понравиться партийной номенклатуре была продиктована и статья Акселя Ивановича Берга «Кибернетика», где эта наука была аттестована как «продажная девка империализма», чья задача – оглуплять рабочий класс. Так и видится картинка: вот рабочий-станочник в капиталистической стране заходит после тяжелой смены в книжный магазин, покупает книгу Норберта Винера «Кибернетика», штудирует раздел о положительной и отрицательной обратной связи в управляющих системах и тяжело вздыхает – нет и не может быть в усилителях отрицательной обратной связи, а в генераторах – положительной; все это – фантазии буржуазного ученого, чтобы оглуплять его, рабочего. А на самом деле якобы не существует ни прямой, ни обратной связи, имеется только бесконечная классовая борьба…

Понятно, что популизм выступает с антинаучных, обскурантистских позиций. Предлагаемые им якобы простые решения на поверку оказываются болотом, трясиной, из которых нет выхода. Однако для людей неискушенных слова популиста представляются верным, иногда даже единственно верным решением. И тем самым в его защиту выступает огромная аудитория его почитателей.

Более того. Сама критика кумира со стороны господствующей академической науки лишь подливает масла в огонь; сторонники популиста списывают эту критику на счет неприемлемости взглядов своего кумира сторонниками большой науки и считают ее своеобразной местью за решение важной научной проблемы. Поэтому публичные диспуты приводят скорее к раздуванию славы популиста, чем к утверждению научной истины. На ведение научного спора с соответствующей аргументацией не готова аудитория; даже если сам популист и решился бы на такое профессиональное обсуждение. Так что Олег Синько отчасти прав, говоря в своем ответе о том, что он ничего не проигрывает от критики, и даже напротив, критика делает его персону более привлекательной для читателя.

К сожалению, в обществе – свои законы функционирования информации, и исследователь кажется слушателю более понятным, если он достаточно хорошо «раскручен» средствами массовой информации. Он, что называется, на слуху, тогда как крупные ученые за пределами своего узкого раздела знаний практически неизвестны. Так что легкость восприятия его доктрины, соединенная с известностью его фамилии и усиленная его патриотическими позициями делает его поддержку со стороны населения и предсказуемой, и весьма весомой.

Заключение. Сказанное позволяет понять, что в условиях отсутствия цензуры, существования добровольных научных коллективов вплоть до альтернативных академий наук, относительной легкости публикаций результатов научного труда (по сравнению с советским временем) и сравнительно высокой востребованности публикаций по проблемам русской истории и древней русской письменности возникает соблазн получить скороспелый результат не за счет длительного исследования эпиграфических источников, а путем кавалерийской атаки. Неважно, что полученный при этом эрзац не удовлетворяет многим критериям полноценного научного достижения; он, однако, приходит своевременно и удовлетворяет сиюминутные запросы простых людей в тех знаниях, в которых они нуждаются. Академическая наука пока на это неспособна.

Попытка научной критики очередного популиста воспринимается лишь как очернительство; аргументы научной стороны не воспринимаются в силу их сложности для неподготовленных людей. Однако положение здесь вовсе не безнадежно. Надлежащая научная проработка эпиграфических памятников способна дать вместо суррогатов подлинные научные ценности, в свете которых достижения популистов тихо умрут сами собой. Ибо пока они востребованы лишь «на безрыбье».

Рецензия на книгу П.П. Орешкина «Вавилонский феномен».

Петр Петрович Орешкин, 1933–1987, закончил в 1962 году Литературный институт им. Горького. В 1984 году издал в Риме книгу под названием «Вавилонский феномен. Русский язык из глубины веков» (ОРЕ), где предложил несколько методов чтения и этимологизации текстов самого разного происхождения. Он не предполагал, что предложит удивительно соблазнительную методику очень легкого чтения древних текстов. Настолько легкую, что ей может овладеть каждый. Но что из этого получится – это уже другой вопрос.

В защиту Орешкина. Русское переиздание (СПб., 2002) открывается предисловием редактора, Олега Гусева: «Дорогой читатель! Перед Вами удивительная книга нашего соотечественника, впервые изданная в России усилиями и на средства небольшой группы энтузиастов-подвижников, жаждущих возрождения величия и могущества нашей Родины. О чем же она?

…В исторической «науке» при расшифровке письменных памятников глубокой древности использовались все языки мира, в том числе «мертвые», но НИКОГДА не применялся русский язык – один из величайших языков. В этом преступно повинны российские «историки»-русофобы, объявившие всему миру, что Русский народ не имел до принятия христианства (988 г.) ни собственной письменности, ни культуры. «Естественно», никто из них и не подумал возмутиться, когда знаменитый египтолог-расшифровщик Ж.Ф. Шампольон тоже пренебрег русским языком» (ОРЕ, с. 3). Странная все-таки логика у патриота Гусева! Да разве же древние языки расшифровывают, опираясь на значимость языка и его места в мире? Ведь если бы так было, то надо было бы при дешифровке того же египетского языка, прежде всего, использовать китайский – во-первых, потому, что на нем говорит треть населения земного шара и, во-вторых, потому что он тоже иероглифический. И, разумеется, поскольку Шампольон – француз, следовало бы попробовать применить и французский. Но ведь читатель понимает, что это – чепуха! И обвинять Шампольона в непатриотизме и преступной вине по причине неприменения французского к дешифровке египетского просто смешно. А вот применение языка доарабского населения Египта, коптов, принесло Шампольону большую пользу.

Честно скажу, что некоторые новации Орешкина мне нравятся, хотя другие я буду весьма сильно критиковать. Однако обвинять историков в преступной небрежности я бы не стал. Сначала надо доказать, что прав П.П. Орешкин с его египтологией. Но сначала изложим все по порядку.

«Петра Петровича Орешкина мы можем считать последователем ученого-слависта XVIII века, поляка Фаддея Воланского, автора книги «Памятники письменности славян до Рождества Христова». За эту книгу Ф. Воланский был приговорен католической инквизицией к смерти как за сочинение «до крайности еретическое». Тираж ее бросили в костер, на котором сожгли и автора» (ОРЕ, с. 3). Ба, какие душещипательные подробности! Непонятно только, как через 45 лет после конца XVIII века, то есть много позже своего сожжения на костре, он мог выпустить свою книгу «Письма о славянских древностях» в Гнезно? Да и то сказать, как-то после сожжения в 1600 году на площади Цветов в Риме Джордано Бруно о кострах инквизиции почти ничего не было слышно. Уж не спутал ли О. Гусев Воланского и Бруно? Кстати, как мы видели, сами дешифровки Воланского не слишком хороши. (Мне довелось встретиться с Олегом Гусевым, и он извинился за этот пассаж, который он некритически переписал из какого-то источника). Воланский жил все-таки в XIX веке.

«Но один экземпляр книги каким-то чудом попал в руки доктора философии и магистра изящных наук, статского советника, члена комиссии по коронации Николая Первого, неутомимого деятеля на ниве образования Егора Ивановича Классена – современника А.И. Пушкина» (там же). Правда, мы помним высказывание Классена о Воланском: «Не стану писать ему заслуженных похвал и благодарностей, пусть послужит таковыми принятие нами его трудов в параллельное нашим выводам содоказательство» – так о мученике за науку не пишут. Так поощряют растущие таланты, когда полагают, что они со временем выдадут нечто более интересное. Тем более писать в адрес кого-то и поощрять можно живого, но не мертвого. Следовательно, Гусев, мягко говоря, «приукрасил» биографию Воланского мнимой мученической смертью, отправив его к тому же на век назад.