Чтение онлайн

С первого дня новой работы меня отдали под опеку Семёныча и Владимира Ивановича — шефа спецлаборатории Службы. Чтобы осознанно въехать в то, что мне предстоит, я в кратчайший срок должен был освоить университетский курс по анатомии, физиологии, патологии и терапии. Впрочем, я явно перегибаю. Не было никаких институтских учебников, конспектов, зачёток. Вместо этого были вкрадчивые, доверительные беседы.

Только теперь я начал осмысливать заумные спичи Наума.

Семёныч поведал мне много интересного.

Впрочем, то, что он мне излагал, да и как он это проделывал, не везде могло бы разложиться по строгим полочкам нашей официальной науки.

По мнению Семёныча, наша физиология носит ещё чисто лабораторный характер. То, что мы знаем, — это физиология животных, а не человека. Мы «с нуля» должны ставить перед собой вопрос: «Что же такое жизнь Человека?»

Очень мало мы знаем о человеческом мозге, позволившем человеку открыть и познать мир.

— Нам предстоит с тобой заняться очень неординарной задачей — исследовать потенциал человека, его мозга, его возможностей влиять, а порой и управлять другими людьми. Для этого мы с тобой должны делать то, на что не способен (да, думаю, никогда и не будет способен) ни один компьютер в мире — объединять, анализировать и синтезировать такие, казалось бы, несовместимые понятия, как цифры, воображения и фантазию, — наставлял меня Семёныч. — Ты спрашивал меня о капиллярах? Так вот в цифрах длина капилляров в мышцах нормального человека достигает 100000 км, а общая поверхность капилляров мышечной системы, открытых и распластанных на поверхности, составляет 6300 метров. Представляешь, какую махину надо изучить и осознать, чтоб ею управлять?

— Это что, мы здесь в лаборатории должны будем изучать такие премудрости? — с неким ужасом, стараясь говорить нарочито по-деловому, поинтересовался я.

О чудо! Наконец-то, в казавшейся мне ранее беззубой «улыбке Кощеюшки», я увидел этот, казалось, на радостях, что его узрели, сверкающий во все стороны света, словно несущий свою ответственейшую службу маяк, — одинокий коренной зуб. Семёныч видно понял, что слишком глубоко он берёт, и со мною надо ещё возиться и возиться:

— Не надо преувеличивать наши возможности. Да, мы здесь попытаемся, решая определённые прикладные задачи, внести свой вклад, я бы сказал, не просто в развитие науки, а в становление понимания мудрости жизни, её философии. А в целом это-то и будет складываться из крупиц знаний, получаемых в своих отраслях физиками, химиками, биологами, физиологами, врачами, да и иными учёными.

Нет, всё же что-то было в Семёныче не от мира сего. То он приземлено щёлкает какими-то астрономическими числами с точностью до пяти знаков после запятой, то, играя как своим воображением, так и воображением собеседника, казалось, отрывается от реальности в какие-то ну просто космические пустоты. Но где-то, на уровне своего подсознания, я чувствовал ту глубину, которую Семёныч не договаривал. Возможно то, что роилось в его сверкающе-лысой однозубой голове, только в какой-то скудной части смогло найти своё отражение в словах. Не всегда чётко осознаваемая бездна невысказанного обитала где-то на уровне его богатого подсознания. Тут у меня появилась крамольная мысль, что наши подсознания также, а может быть, и куда более активно, общаются между собой.

С Владимиром Ивановичем — шефом спецлаборатории — всё было значительно проще. Если можно просто излагать, например, принципы клеточного строения организма. Всё, о чём мы с ним общались, казалось, чётко размещалось на полочки традиционной биохимии и биофизики:

— Итак, продолжим, мил человек, о цифрах. Установлено, что потребность человеческого организма в крови и лимфе составляет 200 000 литров в день…

— Николай Семёныч, — взмолился я, — ну скажите, зачем вы нагружаете меня какими-то астрономическими цифрами, если я ничего не конспектирую, экзаменов или зачётов сдавать не буду?

— Цифры нужны для качественного подхода ко второму этапу — работе воображения. Я хочу, чтобы ты представил, что Человек — это такая же безбрежная вселенная, как и та, которая его окружает. Мы можем говорить о каких-то бесконечно малых или бесконечно больших величинах только в сравнении с чем-то. Но всё ли мы можем измерить? Традиционная линейка примитивна. Она измеряет ничтожно малый сегмент даже не пространства, а плоскости. В принципе, в зависимости от выбора эталона, те же бесконечно малые и бесконечно большие в ином сравнении могут банально поменяться местами.

Если честно — я не догонял. Или же, моё воображение попросту ещё не могло оторваться от накопленных мною материальных знаний.

— Ну, хоть как-то приземлить, увязать с традиционным пониманием материи, атома это можно? — взмолился я, пытаясь приблизиться к полёту мысли Семёныча.

— Долгое время мы считали атом мельчайшим, незыблемым и неделимым, не всматриваясь в его природу. Но сегодня существует иной подход к определению сущности атома, заключающийся в том, что атом — это концентрированная энергия. Вообще, то, о чём мы сейчас с тобой говорим — биохимия, биофизика — это очень близко, а может и существует как-то параллельно с ядерной физикой. Точка — просто огромная концентрация энергии в очень малой массе материи — вот что их роднит. А освобождение атомной энергии может привести к непредвиденным катаклизмам. Об этом знает каждый школьник. Но мы с тобой сейчас, оперируя такими, как ты сказал, астрономическими цифрами, можем вообразить, что человеческий организм — это такое же сжатое пространство с одной стороны — как и атом, с другой — как и Вселенная. И огромные поверхности, заключённые в нашем организме, содержат просто колоссальное количество энергии. А когда максимум энергии заключается в ограниченном пространстве, создаётся потенциальная опасность высвобождения энергии — взрыва, разрушений, катаклизмов…

В моём мозгу, начавшем работать, словно отремонтированный и хорошо отлаженный часовой механизм реставрированного средневекового замка, всплыла чёрно-белая картинка шестидесятилетней давности. Я увидел жуткого бело-пепельного «гриба» атомного взрыва над Хиросимой.

Воображение растормошило свою двоюродную сестру — фантазию. И мне вскоре увиделось дышащее звёздное небо (а с чем ещё мог я ассоциировать Вселенную?). Затем этот кошмарный, но почему-то беззвучный взрыв Вселенной, который выразился в том, что кто-то, будто тщательно вытирая от следов ещё дышащего звёздного неба белоснежную доску, вдруг мгновенно всё стёр. Вокруг осталась только слепящая белизной пустота.

Всмотревшись, я увидел в пустоте один отчётливый контур Человека. Меня охватило просто всесокрушающее желание: «Нет, не дать ему взорваться!». Вдруг нежное земное тепло охватило всё моё естество:

«Мил Человек, пора просыпаться», — я открыл глаза. Меня никто не тряс. Склонившись надо мной, стояли Владимир Иванович и Семёныч, положивший свою руку на моё плечо.

— Ну что, товарищ старший лейтенант, спим на занятиях? — с добродушно-ехидной улыбкой, как ему, наверное, показалось, сострил Владимир Иванович.

— И что снилось? — как-то по-отечески участливо поинтересовался, перестав быть Кощеюшкой, Семёныч.

— Кошмар какой-то, — выдавил я из окаменевшего горла звуки, преображая их пересохшими губами в слова. — Хиросима. Вселенная. Взрыв. Человек…

— Успокойтесь, — нежно-тёплая рука Семёныча смахнула испарину с моего лба. — Не надо смотреть на сны, как на банальное отображение нашей действительности в прошлом или даже в будущем. Сон — это игры вашего подсознания с отдыхающим в это время сознанием, которое что-то вам подсказывает, на что-то хочет обратить ваше внимание.

— А на что?

— Точных ответов не существует. Тем более со стороны. Попробуйте найти ответ на этот вопрос где-то внутри себя. Может, подскажет разум, а может — сердце. — Семёныч остановился, над чем-то размышляя. — Я бы рекомендовал задуматься над тем, чем для вас был вот этот последний образ — образ Человека. Почему вы так отчаянно пытались его спасти?

— Чешч! — если бы не это чисто польское приветствие, соответствующее нашему «привет», я, возможно, представил бы, что моё воображение опять рисует передо мной сказочные образы «двоих из ларца» из чисто русского мультика. Благо, обстановка в «Русской Чайной», которая теперь стала моим излюбленным местом общения как с самим собой, так и с приятелями, способствовала релаксации на любой вкус. Был здесь вкусный чай (видов пяти — десяти — на выбор), и романтично умиротворяющая музыка… Но пелена развеялась, и не воображение, а банальная чуйка подсказывала, что этот мультик — для взрослых. Два улыбающихся молодцеватых красавца из Люблина, выросшие из ниоткуда передо мной, излучали такую компанейскость, как будто мы только вчера с ними расстались: