Чтение онлайн

— Но Всевышний не хотел меня прощать, — голос Димы низкий, будто выветренный. Потерявший не только свою силу, но и всякую надежду. — Он не давал мне освобождения. Не заканчивал моих страданий. Тащил меня дальше.

Я молчу. Не знаю, дышу ли. Наверное, дышу, раз есть возможность рыдать.

Пытаюсь стереть соль с мужественного лица Фильфиневича.

— Не надо… — умоляю как никогда сильно. — Не надо…

Я не хочу, чтобы он плакал. Не могу на это смотреть. Это разрывает сердце настолько, что я просто ору.

А Дима склоняется ближе.

Тихо. Почти нежно выдыхает:

— Может, это ты его подговаривала?

Мое сердце проваливается. Летит, на хрен, в бездну.

Мотая головой, не произношу ни слова. Но не потому что нечего сказать. А потому что он и без того знает ответ.

— Я тоже тебя ненавидел. Не за ГУЛАГ и все то дно. А за то, что оставила.

— Дима… Не надо… Достаточно! Слышишь?!

Но он не слышит.

— Думал вытравить — женился, — придавливает, заставляя вновь взвизгнуть от боли и мгновенно разбирающей меня на кусочки ярости. Я бы ушла! Убежала! Но он удерживает. Прижимает к стене жестче. И продолжает оголять нервы, грубо срывая с них защиту: — Мстил за то, что не уходила из моей гребаной души — детей завел. И в честь отца тоже тебе назло назвал! Да, блядь… Я думал, о том, что ты наблюдаешь! Где бы я ни был! Что бы я ни делал тогда, я согласовывал с тобой! А точнее, с твоим неприятием! Ты была везде! В спальне, когда другую трахал! В коридорах, в зеркалах, в глазах моих детей! Даже когда целовал их в лоб перед сном, ты была рядом! Если не перед моим ебаным взором, то за спиной! — резко переходит на крик, накрывая меня такой горячей волной, что кажется, реально воспламеняюсь. — Был шанс, что я могу не узнать тебя в той девчонке?! Был, блядь?! Ты была в каждом моем вдохе! В каждом моем сне! В каждом проклятом утре, когда я открывал глаза и понимал, что впереди новая каторга!

Я не могу дышать. Потому что понимаю все, о чем он говорит. Только теперь понимаю. Подвывая, растираю лицо ладонями. Закрываюсь, будто есть шанс спрятаться. Больше нет. И я сама виновата.

— Но в новом обличье ты была совсем девчонкой, — в голосе, который Дима сейчас понижает, появляется нежность, которая рвет мне душу сильнее его крика. — И как бы я тебя ни хотел, я не мог к тебе притронуться. Не мог отравить твою жизнь, — скрежет зубов за словами. — Не мог.

Только в эту минуту я осознаю всю силу его желания, которое тогда понять не смогла. От нее перетряхивает так, что кажется, не все органы возвращаются на место.

— Мне был почти полтинник. Я уже, мать твою, все, что мог, осознал, хоть и жил с хронической болью, — усмехается безрадостно, но как-то по-доброму. Перекладывая на меня не только нереализованную одержимость, но и что-то хорошее. Очень светлое. Теплое. — Дело не в семье, перед которой я нес ответственность, Фиалка. Не в чести, которую хранил перед самим собой. И уж, конечно, не в ебаном холоде! Дело в том, что я хотел, чтобы ты прожила нормальную жизнь. Счастливую. Полноценную. А ты… — обрывает монолог. Грубым движением, как будто стирает ладонью лицо, в попытке выдавить из себя всю слабость. Собирается с силами. И задействует в свою исповедь меня: — А ты?

Я дрожу. Грудь сотрясают надсадные вдохи.

— А я не прожила… — прореживаю эти слова рыданиями. — Помню, как захлебывалась той водой…

— Помнишь? — вытягивает со стоном.

Я киваю.

— Да… — во рту и сейчас будто песок. Соленый. Вонючий. Режущий. — Захлебывалась и клялась, что больше к тебе не приду. Никогда.

Дима смотрит так, словно в этот миг ломается внутри.

— Сто лет выдержала.

— Чуть меньше… — губы дрожат, и горло сжимается почти судорожно. — От рождения же… Искала тебя здесь…

— И я искал… — глухой выдох. — Хоть и не понимал кого.

— А потом агрессия… Все это… — пальцы впиваются в его плечи, так хочу удержаться. — Из-за боли, которая прорывалась, даже когда мозг еще не знал, кто ты… Я пыталась тебя оттолкнуть… Боялась… — пауза. — И в то же время существовало жуткое желание заставить страдать… — еще одна пауза. — Но… Потребность быть вместе…

— …гнала нас друг к другу, несмотря ни на что, — заканчивает он за меня.

— Да, — поддерживаю я уверенно. — И в этом правда. В этом все! Она до сих пор держит нас в своих оковах!

— И будет держать всегда.

— Надеюсь, — впервые озвучиваю и свои надежды.

Дима так интенсивно смотрит мне в глаза, что мне кажется, будто наши воспоминания, наши чувства, наши эмоции — все сливается в единое целое.

— О чем ты мечтаешь сейчас, Фиалка?

У меня нет привычки откровенничать. Тем более с ним. Но в это мгновение, когда наши души распахнуты нараспашку, хочется, чтобы все слова нашли своего адресата. В моем случае — его сердце.

— Я мечтаю быть единственной, — обнажаю нутро. — Не синдромом. Не раной. Не наказанием. Не одержимостью. Не безысходностью, — отметаю все, что дает нам вечность. Все, чем мы уже были друг для друга. Все, чем я больше быть не хочу. И заявляю, теряя твердость и приобретая несвойственную самой себе мягкость: — Твоим личным выбором. Твоим домом. Твоей жизнью.

Фильфиневич замирает, будто в него ударили. И не просто ударили. Есть попадание. Я разорвала внутри него что-то такое, что держалось годами, веками, тысячелетием.

Его грудь резко раздувается. Веки дрожат. Кадык дергается. Из-под пальцев выскальзывает моя кожа. Он хватается буквально за воздух, прежде чем находит снова опору.

Губы чуть приоткрываются, как будто он хочет что-то сказать. Хочет, и не может.

Я жду.

Но он не говорит.

Просто смотрит.

Долго. Глубоко. Пристально.

Будто пытается разобраться: правда ли это?

А потом хватается за голову. В пальцах такая сила, что страшно. Пару секунд я слушаю его натужные вздохи, и… И он одевается, чтобы уйти.

Испугала? Перегнула палку? Потребовала слишком многого?

До этого вечера я бы вряд ли за ним побежала. А сейчас бегу. Накидываю первые попавшиеся вещи и бегу.

Нахожу на террасе. Он нервно курит.

Я сглатываю, лихорадочно ломая голову, как же теперь дать заднюю. Сажусь рядом на ступеньки. Смотрю в одном направлении с ним. Звезды расплываются.

Меня нещадно трясет.

Голосом вряд ли без дрожи владею, но я заставляю себя повернуться и улыбнуться.

— А о чем мечтаешь ты? — выдыхаю так легко, что диву даюсь.

Дима продолжает курить. Кажется, дымится не только сигарета, но и он сам. Но в какой-то момент… Фильфиневич втаптывает окурок в плитку.

Дым медленно рассеивается.

И он, поворачиваясь ко мне, говорит:

— Я мечтаю, чтобы ты дожила до старости, Фиалка. Чтобы увидела, как вырастут твои дети. Чтобы вся твоя боль забылась. Чтобы ты не боялась потерять. Чтобы научилась доверять.

Сначала меня поражает дрожь — мощная, как разряд электричества. Потом стыд за свои собственные эгоистичные мечты. После восторг… Неожиданный и такой острый! Затем благодарность — огромная, всепоглощающая, перепрошивающая. И, наконец, желание — настолько сумасшедшее, что все плохое из души выжигает.

Я хочу этого мужчину. Так, как никогда не хотела. Не просто телом. Душой. Сердцем. Всем временем, которое у меня есть.

Я люблю его. Без права. Без условий. Без поблажек. Насквозь.