Чтение онлайн

– Ты останешься здесь.

– Ты что думаешь, я шучу?
– Голос Эдди стал пронзительным, вот-вот сорвется. Стрелку показалось, что он видит, как Эдди заглядывает в бездонный омут своего проклятия. Эдди большим пальцем взвел старинный курок револьвера. Как только рассвело и начался отлив, ветер улегся, и щелчок взведенного курка прозвучал очень отчетливо.
– Так ты проверь.

– Пожалуй, проверю, - сказал стрелок.

– Я тебя пристрелю!
– взвизгнул Эдди.

– Ка, - невозмутимо ответил стрелок и повернулся к двери. Он потянулся к дверной ручке, а сердце его напряженно ждало, хотело узнать, останется ли он жив или умрет.

Ка.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ВЛАДЫЧИЦА ТЕНЕЙ

1. ДЕТТА И ОДЕТТА

Если убрать из высказывания Адлера научную терминологию, оно сведется к следующему: идеальный шизофреник - если таковой вообще существует - это человек, который не только не подозревает о своей второй личности (о своих других личностях), но и вообще не подозревает, что у него в жизни что-то неладно.

Адлеру следовало бы познакомиться с Деттой Уокер и Одеттой Холмс.

– ...последний стрелок, - говорил Эндрю.

Он говорил уже довольно давно, но Эндрю всегда что-нибудь говорил, и Одетта обычно просто позволяла его болтовне стекать по ее сознанию, как под душем позволяешь теплой воде стекать по твоим волосам и лицу. Но эти слова не просто привлекли ее внимание, они зацепили его, как колючка.

– Как вы сказали?

– Да просто была такая заметка в газете, - ответил Эндрю.
– Кто ее написал - не знаю. Не обратил внимания. Кто-то из политиков. Вы-то, наверно, эту фамилию узнали бы, мисс Холмс. Я его любил, и в тот вечер, когда его выбрали, я плакал...

Она улыбнулась: эти слова невольно растрогали ее. Эндрю говорил, что он не виноват, что непрерывно болтает, он не может остановиться, это из него лезет его ирландское происхождение; и большей частью это были пустые разговоры - кудахтанье и чириканье о родственниках и друзьях Эндрю, с которыми ей никогда не придется сталкиваться, незрелые политические взгляды, нелепые научные рассуждения, почерпнутые из множества нелепых источников (кроме прочего, Эндрю твердо верил в летающие тарелки, которые называл "НЛО") - но это ее растрогало, потому что она тоже плакала в тот вечер, когда он был избран.

– Но я не плакал, когда этот сукин сын - извиняюсь за выражение, мисс Холмс - когда этот сукин сын Освальд его застрелил, и до сих пор не плакал ни разу, а уж прошло... сколько ж это, два месяца?

"Три месяца и два дня", - подумала она.

– Да, наверное, что-то около того.

Эндрю кивнул.

– А вчера я прочитал эту самую заметку - вроде бы в "Дейли Ньюз", что ли - про то, как Джонсон, наверно, очень неплохо справится, но только это уж будет не то. Там было написано, что Америка увидела уход последнего в мире стрелка.

– Я вовсе не считаю, что Джон Кеннеди был последним стрелком, сказала Одетта Холмс, и если тон у нее был резче, чем тот, который Эндрю привык слышать (а так, наверно, и было, потому что она увидела в зеркальце заднего вида, как он изумленно - а вернее, испуганно - моргнул), то лишь потому, что ее это тоже растрогало. Нелепо, но факт. Эта фраза - "Америка увидела уход последнего в мире стрелка" - глубоко затронула ее сознание. Это была некрасивая фраза, это была неправда - Джон Кеннеди был миротворцем, а не субъектом типа Малыша Билли, который чуть что хватается за кобуру, такое было скорее в стиле Голдуотера - но все равно, у нее от этой фразы почему-то перехватывало горло.

– Ну, вот, и этот мужик там пишет, что в мире всегда будет вдоволь любителей пострелять, - продолжал Эндрю, нервно поглядывая на нее в зеркало заднего вида.
– Во-первых, он назвал Джека Руби, и Кастро, и этого типа с Гаити...

– Дювалье, - сказала она.
– Папа Док.

– Ага, его и братьев Дьем...

– Братьев Дьем уже нет в живых.

– Ну, он пишет, что Джек Кеннеди - совсем другое дело, вот и все. Он пишет, что он брался за оружие, но только тогда, когда это было нужно ради кого-то слабого, и только, если больше ничего сделать было нельзя. Он пишет, что у Кеннеди хватало мозгов, чтобы понимать, что иногда разговорами делу не поможешь. Он пишет - Кеннеди знал, что ежли у пса с пасти пена идет, так его приходится пристрелить.

Он продолжал опасливо смотреть на нее.

– И потом, я ж это только в газете прочитал.

А лимузин уже бесшумно скользил по Пятой авеню, направляясь к Западному входу в Центральный Парк, и эмблема "Кадиллака" на конце капота рассекала ледяной февральский воздух.

– Да, - мягко сказала Одетта, и взгляд Эндрю стал чуть спокойнее.
– Я понимаю. Не согласна, но понимаю.

"Врунья ты, - сказал возникший у нее в мозгу голос. Этот голос она слышала часто. Она даже дала ему имя. Это был Глас Подзуживающий.
– Ты прекрасно понимаешь и полностью согласна. Ври, Эндрю, если считаешь нужным, но себе-то не ври, дорогуша, ради Бога".

Тем не менее одна часть ее сознания в ужасе запротестовала. В мире, превратившемся в бочку с ядерным порохом, на которой сейчас сидело около миллиарда человек, считать, что между хорошими любителями пострелять и гадкими любителями пострелять есть разница, было бы ошибкой - быть может, ошибкой самоубийственных масштабов. Слишком много было фитилей, возле которых держало зажигалки слишком много дрожащих рук. Этот мир - не для стрелков. Если и было когда-то их время, то оно давно прошло.

Не так ли?

Она на секунду прикрыла глаза и потерла себе виски. Она чувствовала приближение очередной мигрени. Иногда они предупреждали о себе, как жарким летним днем предупреждают о грозе тучи, собирающиеся на горизонте... а потом уходили, как иногда просто уходит неизвестно куда летняя гроза, чтобы грохотать и бить в землю молниями где-то в другом месте.

Но на сей раз, по ее мнению, грозы было не миновать. И будет она по всей форме, с громом, молнией и градом величиной с мячик для гольфа.

Свет уличных фонарей, выстроившихся вдоль Пятой авеню, казался чересчур ярким.

– Ну, и как оно было в Оксфорде?
– осторожно спросил Эндрю.

– Сыро. Очень сыро, хотя сейчас февраль.
– Она замолчала, твердя себе, что не произнесет вслух слова, подступившие у нее к горлу подобно желчи, что она проглотит их, загонит их обратно внутрь. Сказать их было бы ненужной жестокостью. Рассуждения Эндрю о последних в мире стрелках были просто частью его обычной бесконечной болтовни. Но вместе со всем остальным это оказалось последней каплей, переполнившей чашу, и у нее все-таки вырвалось то, что было совершенно незачем говорить. Она полагала, что ее голос звучит так же спокойно и решительно, как всегда, но это ее не обмануло: она отлично распознавала на слух, когда кто-нибудь что-нибудь ляпнет.
– Поручитель с залогом, конечно, прибыл очень быстро; его предупредили заранее. Но тем не менее, они нас продержали столько, сколько смогли, и я продержалась столько, сколько смогла, но этот раунд они, я считаю, выиграли, потому что кончилось тем, что я обмочилась.
– Она увидела, как Эндрю опять резко отвел глаза, и хотела замолчать, но не смогла.
– Понимаете, так они хотят дать нам урок. Отчасти, я думаю, потому что это пугает, а испуганный человек больше, может быть, не сунется на их драгоценный Юг и больше их не побеспокоит. Но я думаю, что большинство из них - даже дураки, а они далеко не все дураки - понимают, что в конце концов перемены все равно наступят, что бы они ни делали, и поэтому используют каждый шанс, чтобы нас унизить, пока еще могут. Показать нам, что нас можно унизить. Ты можешь клясться перед Богом, Христом и всем сонмом святых, что ни за что, ни за что, ни за что не обмараешься, но если они тебя продержат достаточно долго, то это, разумеется, все-таки случится. Урок состоит в том, что ты - просто животное в клетке, не более того, не лучше. Просто животное в клетке. Вот я и обмочилась. Я до сих пор чувствую запах высохшей мочи и этой проклятой КПЗ. Знаете, они считают, что мы произошли от мартышек. И именно так от меня сейчас и пахнет, я же чувствую.