Чтение онлайн

В медицинской карте упоминается несколько госпитализаций за последние два года с необъяснимыми травмами, в том числе с химическими ожогами горла от хлорного отбеливателя. Тогда она сказала врачам, что выпила хлорку случайно. Мне же призналась: Пол заставил ее это сделать, когда вдруг решил, что бесконечная уборка его раздражает. Зажал ей нос, вынуждая проглотить опасную жидкость. Врачи сразу поняли, что никакой случайности тут быть не может, никакой взрослый не выпьет хлорку по ошибке, и начали подробно расспрашивать о случившемся. Но Элисон молчала: боялась за детей. Одна из медсестер попробовала поговорить с пациенткой, ничего не добилась и сказала: «Вам, должно быть, нравится так жить, раз вы собираетесь вернуться домой».

Элисон рассказала мне, что муж ее насиловал. По субботам он напивался, и у него начинали играть гормоны. Он принуждал жену к сексу, даже если ей этого не хотелось. Если же ей при этом не удавалось изобразить наслаждение, Пол душил ее. «В такие моменты мне казалось, я сейчас умру», – призналась она в беседе со мной.

Элисон рассказала мне, что к моменту убийства уже несколько дней толком не могла спать: очередное затишье, очередное ощущение все нарастающей напряженности, очередные бесконечные приступы душащих, сводящих с ума воспоминаний о прежних издевательствах. Она тогда словно ходила по тонкому льду, измученная постоянными усилиями не спровоцировать мужа. Женщина изо всех сил старалась прекратить наконец бесконечную уборку. Как-то раз Элисон расплакалась, и муж потребовал, чтобы она перестала портить ему настроение. Она ушла на кухню, чтобы ее никто не видел, и услышала крик с дивана: «Принеси мне бутылку из гаража».

Тогда-то у нее случилось недержание кала, поэтому и появились следы на кухне. В грязных брюках, дрожа от страха, она зашла в гараж и, стоя перед полкой с водкой, протянула руку… и взяла гаечный ключ. Она тогда «оцепенела; казалось, что не шла, а плыла». Женщина вернулась обратно в гостиную, встала сзади Пола, развалившегося на диване с закрытыми глазами, и ударила его по голове изо всех сил. А потом снова, и снова, и снова.

Элисон сделала глубокий вдох; на лице ее читался ужас от содеянного. Она произнесла: «Бедный Пол, бедный Пол».

На диване осталось бездыханное тело. Сложно объяснить, почему Элисон в тот момент показалось, будто муж вот-вот набросится на нее в ярости, хотя его и в живых-то уже не было. Все, что она могла вспомнить, – дикая мешанина мыслей и паника: она побежала обратно на кухню и схватила с подставки небольшой зазубренный нож. Она некоторое время стояла, держа нож перед собой в ожидании, что муж вот-вот очнется. Потом вернулась в гостиную и пару раз толкнула тело, чтобы понять, жив ее мучитель или нет. Движение тела, хоть и вызванное ее же рукой, напугало женщину, и она принялась колоть Пола в грудь. К тому времени он уже скончался.

Элисон посмотрела на меня, попыталась снова произнести «Бедный Пол», но не смогла: ей помешал приступ рвоты.

Дорога домой была долгой. Я стояла в пробке, медленно продвигаясь по знакомому серому полотну трассы, и думала, как хорошо знаком мне описанный ею классический цикл насилия. Я узнала его не только по долгим часам изучения динамики отношений домашнего насилия, но и по личному опыту.

Уйдя из тюрьмы Уэйкфилд, встречаться с офицером охраны я не перестала. Но наши отношения довольно скоро испортились. Он все сильнее доминировал, и меня это пугало. Он мог взорваться по любому поводу – когда я одевалась не так, как ему хотелось, наполняла чайник горячей, а не холодной водой, улыбалась не так, как ему нравилось, или с недостаточным энтузиазмом занималась сексом, как и когда ему хотелось. Сегодня мы называем такую ситуацию принудительным контролем. В те дни я могла выявлять эту ситуацию практически постоянно. Но спустя время мы всегда понимаем, что происходило, а тогда у нас даже термина такого не было. Впрочем, ситуация была настолько неявно выраженной, что я могла ее и не заметить, даже если бы термин и существовал.

Атмосфера стала абсолютно невыносимой, когда я начала работать стажером судебного психолога в тюремной больнице. В те времена подобные возможности предоставлялись нечасто, и я очень гордилась, что мне удалось получить это место. Из студента-волонтера я стала профессиональным психологом на зарплате. Наши отношения стали напоминать муху, напрочь завязшую в варенье моей жизни. Мне страшно хотелось выбраться, но я точно знала, что в момент разрыва отношений, связанных с насилием, резко возрастает риск причинения вреда.

Со временем мне удалось освободиться, но он не собирался облегчать мне этот процесс. Он начал появляться у моей работы. Коллеги говорили, что он бродит по парковке, врывается в приемную и требует, чтобы ему сообщили, покидала ли я здание. Он колотил во входную дверь. Он заглядывал мне в окна в тот момент, когда начинал звонить телефон. Я задергивала шторы и сидела неподвижно, пока он не уходил.

В типично унылый, пасмурный день 31 октября – на Хэллоуин – я вернулась домой с работы и буквально вбежала в дом, потому что начался дождь. Подъезжая к дому, я видела на дороге детей, которые ходили по домам, выпрашивая конфеты. Помню еще, что подумала: они вот-вот вымокнут до нитки. Я вбежала в дом, повесила пальто в прихожей и направилась прямо на кухню, посмотреть, дома ли соседка. Соседки не было. Когда позвонили в дверь, я кинулась открывать, рассчитывая увидеть детей с раскрашенными лицами и в масках. Но это были не они.

Через несколько дней соседка, которая сразу заставляла меня позвонить в полицию, поставила мне ультиматум: если этого не сделаю я, в полицию позвонит она. Звонить было безумно тяжело. Меня терзали мрачные предчувствия – я понимала, что запускаю цепочку зловещих событий.

Когда жертва домашнего насилия принимает решение и звонит в полицию, у этой истории появляются две развязки, и ни одну нельзя назвать счастливой. Либо полиция решает ничего не предпринимать, и тогда человека ожидает настоящий домашний ад. Либо начинает действовать, и жертва насилия сталкивается с новой реальностью – ее жизнь и все, что было привычно и знакомо, переворачивается с ног на голову. Единственное, чего я хотела в этой ситуации, чтобы он ушел. Если я сообщу о преступлении, в моей жизни появится масса новых проблем. И все же я позвонила в полицию и через много месяцев оказалась в суде.

Первым психологом, который выступал в суде по поводу достоверности свидетельских показаний в деле о мюнхенском убийстве 1896 года, был доктор Альберт фон Шренк-Нотцинг. Я представляла свой первый судебный опыт точно так же. Я видела себя эрудированным специалистом, способным поразить судью и присяжных своими знаниями и квалификацией. Защитник обвиняемого со вздохом заявлял: «Больше вопросов не имею, ваша честь», признавая свое поражение перед лицом моего профессионализма на перекрестном допросе. Но я никак не ожидала, что мне придется давать показания от лица жертвы, что у меня будут пылать щеки и мне будет трудно подобрать слова, чтобы объяснить, почему я не подала жалобу раньше…

На судебном процессе я сказала, что постоянно чувствовала себя морским львом в цирке – мне постоянно приходилось следить за своим настроением и замечать потенциально тревожные признаки ярости, пробуждающейся из-за сущих мелочей. Ведь стоило этой ярости пробудиться, и она могла пылать несколько дней. Поэтому мне было хорошо понятно состояние постоянного страха, о чем говорила Элисон: вечное ожидание взрыва, готовность сделать все, что угодно, лишь бы этого не допустить, и постоянное осознание невозможности предотвратить катастрофу, потому что причиной ее является не твое поведение, а поведение партнера.

Дело рассматривал местный мировой суд – никаких присяжных, лишь три мировых судьи, я, мой бывший бойфренд с адвокатом и прокурор. А еще, как оказалось, огромное множество журналистов. Адвокат честно выполнял свою работу. Он задал мне множество неприятных вопросов личного характера о наших отношениях. Ведь я была близка с его подзащитным, у нас довольно долго были серьезные отношения. Не делаю ли я из мухи слона? Может быть, речь идет всего лишь о ссоре между любовниками? Чрезмерная реакция истерички, стремящейся привлечь к себе внимание. Я только даром трачу время серьезных людей на свою ложь – это было меньшее из услышанного мной на том процессе.