Чтение онлайн

Вот только не у всех легко получается делиться своими радостями и горечью. Мальчиков, мужчин общество приучает скрывать свою слабость. Оно подбрасывает им великое множество разных деструктивных способов, с помощью которых якобы можно погасить пожар и пережить трудности. А на деле они таким образом просто «наступают на горло собственной песне». Сама мысль о том, чтобы рассказать другому, что тебя гложет, до сих пор кажется абсурдной. И это в XXI веке! Когда человека наказывают, насмехаются над ним за то, что он посмел выразить свои чувства (или даже за то, что они вообще есть), приходится всеми силами притворяться, строить из себя образец силы и стойкости.

Все сказанное касается любых эмоций, кроме гнева. Мужское воспитание приемлет и даже поощряет гнев. Его связывают с действием, а не с чувствами. Сильный пол, в общем-то, более склонен справляться со стрессом и сложными ситуациями, предпринимая конкретные шаги, будь то труд в поте лица, секс, алкоголь, наркотики, агрессия, насилие, суицид. А что такое, в конце концов, самоубийство, как не самый решительный поступок? Разве стоит удивляться, что тюремная среда, где культ мужественности достигает абсолюта, а проявление эмоций считается признаком слабости, вынуждает своих обитателей вредить ближнему своему, да и себе, в попытке утолить боль?

Томпсон не знал, кому и как рассказать свою историю – трагедию всей жизни. Ему просто не представлялся подходящий момент. Ему просто не давали шанса высказаться, пока он не пошел на тяжкое преступление. Но в тюрьме он уж точно не обрел душевного спокойствия. Прислушавшись, понимаешь, что даже самую тихую из тюрем сотрясает гром – не молний, но мужского молчания.

У меня самой были скелеты в шкафу и тараканы в голове, которыми я предпочитала не делиться – да и сама толком не понимала их природы. Вот только моя невысказанная боль нашла физиологический выход – у меня начались приступы головокружения. Как-то на вокзале в Шеффилде я ни с того ни с сего чуть не упала в обморок.

Прохожие думали, что я пьяна. Со стороны так все и выглядело: либо напилась, либо в жутком похмелье. Я тогда стояла на платформе, ждала поезда, чтобы ехать домой в Манчестер. Внезапно мне показалось, что подошедший состав вдруг сдал назад, но прежде чем я спросила себя: «Что за черт?» – земля ушла из-под ног. Я попыталась опереться на асфальт, потому что мне казалось, будто платформу № 14 вдруг накрыл ураган. Я словно вновь оказалась на карусели в Стокпорте, куда часто ходила в подростковом возрасте, когда в городе устраивали ярмарку. Я слышала голоса вокруг себя, но говорить не могла: все мысли были только о том, чтобы продолжать дышать, несмотря на панику и тошноту. А еще надо было попытаться восстановить равновесие.

Такие приступы стали повторяться все чаще…

О, как же благодарна я была Патрику за тот вечер смеха! Мне стало ясно: я не меньше, чем он, нуждаюсь в том, чтобы выпустить пар. В какой-то момент я забеспокоилась, не станет ли эта ситуация последней каплей, которая окончательно сломает Патрика. Но пока мы вынимали остатки его картин из пластикового пакета, он сказал мне: «Спасибо». Я спросила, стоит ли мне волноваться о его состоянии. Он улыбнулся одной стороной рта и ответил: «Нет, не сегодня. Сегодняшний день я переживу».

Пациент вдруг захотел жить, а в моей работе порой убедить человека прожить краткий промежуток времени – уже подвиг. С Патриком мы больше не встречались, но я надеюсь, что он нашел себе собеседника и дожил до конца срока.

Я никогда не забуду Элисон, хотя бы потому, что на моей памяти это была единственная женщина, убившая мужа и покинувшая здание Суда Короны [29] с оправдательным приговором.

Тогда я впервые выступила в суде в качестве свидетеля-эксперта по делу об убийстве человека. («Убийство» – обобщающий термин британского правосудия, охватывающий такие понятия, как предумышленное и непредумышленное убийство, а также детоубийство и непреднамеренное убийство.) Поскольку речь идет об оценке человека, а не какого-то неодушевленного объекта, психологи обладают редким правом вставить слово в судебных слушаниях, не ограничиваясь сухим отчетом о фактах. Мне было двадцать девять, я тогда уже набралась опыта, заработала себе профессиональную репутацию, и к моему мнению стали прислушиваться. Высказанная специалистом позиция может очень серьезно повлиять не только на подсудимых, но и на семьи их жертв, и на отношение широкой общественности к тому или иному прецеденту.

Ранее я была уверена, что на моем первом слушании такого рода обвиняемым будет мужчина. Нет, я не страдаю гендерными предрассудками, просто смотрю правде в глаза: 95 % убийц – мужского пола [30] , независимо от того, что связывает преступника и его жертву. Мужчин почти всегда убивают другие мужчины, женщин тоже. Поэтому, когда прокуратура передала мне материалы дела для изучения, я была очень удивлена.

Элисон сама призналась в убийстве своего супруга Пола. Преступление произошло у них дома. Прокуратуру интересовало одно: психическое состояние Элисон в тот момент, а именно наличие «аномального психического функционирования, в значительной мере повлиявшего на ее поведение в день правонарушения». Подобная постановка вопроса указывала, что адвокаты Элисон хотели выдвинуть аргументы в пользу ограниченной ответственности в надежде переквалифицировать состав преступления на непредумышленное убийство.

Мы живем в цивилизованном обществе, где уголовное право зиждется на том, что человека можно признать виновным тогда, когда поступки подсудимого можно охарактеризовать как неправомерные (юристы это называют actus reus, «виновное деяние»), а также когда он сознает неправомерность своего деяния (mens rea, или «преступный умысел»). Что отличает предумышленное и непредумышленное убийство? Наличие или отсутствие преступного умысла. Вот только доказать, в каком состоянии находилась Элисон в момент убийства своего мужа, можно было только за счет ретроспективной оценки, провести которую с точностью, требуемой по закону, невероятно сложно. С другой стороны, именно способность путешествовать во времени является одним из важнейших дополнительных навыков в инструментарии судебного психолога.

Я сразу же запросила медицинскую карту обвиняемой, а также подала заявку на несколько визитов в женскую тюрьму, где ее держали под следствием. Готовясь познакомиться с доказательствами обвинения и планируя свою работу с Элисон, я вспоминала все, что знала о специфике «убийства сексуального партнера».

Ее супруг относился к тем 10 % мужчин [31] , которые становятся жертвами женщин-убийц. При этом женщины, убитые другими женщинами, составляют и вовсе 1 % общего числа умерших насильственной смертью. Статистика указывает на еще одно неизменное обстоятельство: убийству женщины ее бывшим или нынешним партнером предшествуют долгие месяцы и даже годы насилия. Но когда женщина сама убивает своего нынешнего или бывшего мужа, она же, как правило, является жертвой предшествовавшего многомесячного или даже многолетнего насилия.

Возможно, меня обвинят в предвзятости и аргументируют это тем, что мужчины тоже страдают от домашнего насилия. Не спорю и поэтому считаю, что к каждому делу нужно подходить индивидуально. Но давайте не лгать себе: домашнее насилие имеет половую направленность и совершается в подавляющем большинстве случаев мужчинами в отношении женщин [32] . Женщины подвергаются куда более сильному эмоциональному давлению и контролю, а также регулярным издевательствам. Шанс представительницы слабого пола пострадать от рук того, кто когда-то клялся ей в любви, намного выше, чем у ее «половины». Каждые три часа в Великобритании госпитализируют женщину, которую избил или покалечил мужчина. Вот такая печальная статистика.