Чтение онлайн

Закончив беседу, я вынесла вердикт: заключенный в депрессии, статус «высокий риск суицида» остается в протоколе, из общей камеры не переводить. Что-то менять, например, помещать на усиленное наблюдение (привет, «безопасная камера»!), или применять какие-то другие меры сохранения жизни не стоило, они бы только унизили человека и ухудшили положение вещей. Да и потом, при таком кадровом кризисе тюрьма даже не могла бы позволить себе никаких дополнительных мер. Понимая, что больше ничего не услышу, и глядя на часы (мне еще предстояло проверить два десятка других досье), я встала, чтобы отдать собеседнику картины.

И тут осознала: картин больше нет! Я их поставила рядом с тем чертовым обогревателем, в итоге краска слизью стекла с холстов на линолеум. Пластиковый пакет, в котором они лежали, тоже расплавился, сморщился и прилип к обогревателю.

Твою ж мать! Я только что превратила предмет гордости и радости своего пациента в липкую жижу. Пришла утром с задачей спасать жизни, а вместо этого сделала все, чтобы повергнуть человека в еще большее уныние. В отчаянии я стала пытаться отклеить спрессовавшиеся картины одну от другой, чтобы спасти хоть что-то, при этом понимая, что меня вот-вот разберет истерический хохот. Я знала, что Патрик наблюдает за мной, и развернулась, чтобы посмотреть на его реакцию. Он увидел ужас в моих глазах, и тут случилось невероятное: клиент засмеялся сам! Я сначала даже не опознала это как смех. Развороченное лицо моего подопечного исказилось, он издал резкий звук, похожий на дыхание с присвистом. А потом взял один из потекших портретов и приставил к своему лицу, как бы показывая: а что, похож ведь! То есть попытался меня утешить.

Я не сдержалась и засмеялась вместе с ним. И вот мы уже оба сидим, ржем как кони и не можем остановиться. Только чуть успокоились, а потом взглянули друг на друга – и снова покатились со смеху.

Я все пыталась извиняться, когда медсестра заглянула к нам через окошко в двери, а потом просунула голову внутрь, чтобы убедиться, что все в порядке. Шок и неодобрение на ее лице на секунду напомнили мне Кеннета Уильямса [27] в фильме «Давай, Мэтрон» [28] . Должно быть, к хохоту в больничном крыле никто не привык (да в тюрьме как-то обычно и не до смеха). Все были уверены, что я выявляю риск суицида.

Тогда я поняла, насколько в моей работе важен юмор. Иногда в самой неподходящей ситуации смех – единственный подходящий ответ. Любой экстренной службе, будь то «Скорая помощь» или спасательная бригада, черный юмор помогает справиться даже с самой тяжелой ситуацией. Но в психологии и психиатрии смеяться вместе с пациентом как-то не принято: это неправильно, не по протоколу. Психолога представляют холодным и расчетливым наблюдателем, застегнутым на все пуговицы, а судебных психологов к тому же учат держать людей на расстоянии. Но при таком подходе можно превратиться в робота. Определенные границы, конечно, должны быть, но жертвовать искренностью не стоит.

Смеясь над испорченными картинами Патрика, я нарушила неписаные правила. Но, должна признаться, хорошую шутку без злого умысла я люблю: смейся с людьми, а не над ними – вот мое правило. И такой смех может стать весьма эффективным инструментом. Нет лучшего способа разрядить обстановку. Шутке всегда найдется место, даже в беседе с заключенным, который может совершить самоубийство. В итоге наш с Патриком приступ хохота возымел на моего подопечного неожиданный эффект. Он заплакал.

Я быстро достала из припасенной на такой случай коробки салфетку. Вряд ли кто-то из заключенных мог себе представить, что вдруг разревется передо мной. Патрик сказал, что льет слезы не из-за картин, а из-за «всего остального». Я посмотрела на часы, зная, что в график уже никак не укладываюсь, но прерывать его не стала, а спросила: «Чего всего?» Замкнутый и угрюмый тип, которого еще несколько минут назад было невозможно расшевелить, вдруг раскрылся, почувствовав простое человеческое расположение. Он почувствовал, что все мы уязвимы. Естественно, я не собиралась прерывать его откровения.

Патрику было уже под шестьдесят. Невысокий, широкоплечий, почти квадратный, с мощными ногами и толстой шеей, он работал ночным охранником где-то на сельскохозяйственном складе у себя в деревне. Он вырос в сельской местности, посреди бескрайних полей, в спокойном мирке, где люди ходят друг к другу в гости по лугам и лесным тропинкам. Во время дежурства он ночевал в небольшой пристройке к складу, охраняя сельхозмашины, кормившие всю деревню. Это вряд ли была работа мечты, но она давала цель и смысл жизни.

Однажды ночью владелец склада, работодатель Патрика, устроил пожар в здании, чтобы получить страховку. Он отключил сигнализацию, и охранник узнал о бушующем пламени только тогда, когда почувствовал запах дыма, просочившегося под дверь. Патрик вскочил со стула и открыл дверь в основное помещение, однако его сшибло с ног взрывной волной.

Мой клиент тогда получил немало серьезных травм: ожоги по всему лицу, а на правой руке потерял три пальца. Повезло еще, что он вообще выжил.

Владелец склада отсидел небольшой срок в тюрьме, а Патрик провел много времени в больнице, где ему сделали несколько болезненных пластических операций и пересадку кожи. Пока мужчина лечился, от него ушла жена. Просто уехала из дома. А еще мужчина фактически перестал разговаривать: мешали швы на лице.

Несколько месяцев спустя, не в силах научиться жить в новой реальности, он попытался покончить с собой, застрелившись из собственного дробовика (лицензия на оружие имелась: обычное дело для фермера). Он вставил ствол ружья в рот, надеясь, что сейчас все закончится, но, будучи лишен указательного пальца, не смог выстрелить точно – и чудом остался жив. Жив без половины лица, причем именно той, которую не затронул пожар. Снова хирургия, снова недели безмолвных мучений в больнице, но теперь еще и с пониманием, что дома его никто не ждет.

Изуродованный, безработный, одинокий Патрик решил, что пора разобраться с бывшим работодателем. Ночью он напился допьяна и отправился к тому домой, чтобы «расплатиться по счетам». И остановиться вовремя не смог. Он взял полено из лежавших у входа дров и стал избивать обидчика. А когда тот уже лежал, бездыханный, на земле, принялся пинать тело ногами. Патрик признался мне: в этот-то момент он видел перед собой не человека, а лишь свою боль. И тогда ему стало легче, пусть и ненадолго. Но стоило ему только взглянуть на безжизненное тело на земле, как он пришел в ужас от содеянного, взял телефон своего бывшего работодателя и вызвал «Скорую».

Разве импульсивный, ослепленный гневом человек, который размахивает кулаками и кидается на первого встречного, так бы поступил? Нет. В случае с Патриком речь, напротив, шла о тихом, очень сдержанном человеке. Гнев – защитная реакция психики, и иногда он не только оправдан, но и необходим. Но наш герой слишком долго сдерживался и потому взорвался неконтролируемой яростью. Такой человек редко идет на какие-то серьезные насильственные действия, порой и вовсе лишь один раз за всю жизнь – редко, но метко. Вплоть до убийства.

И вот Патрик сидит в следственном изоляторе в ожидании долгого срока за причинение тяжкого вреда здоровью. Он весь – воплощенная безнадежность, безысходность. Все это верные признаки грядущего самоубийства.

Рассказывая о себе, своих личных переживаниях, признавая их, давая им имена, человек придает смысл происходящему вокруг. Поэтому для большинства из нас столь важны беседы в кругу семьи. Кто-то вместо этого обходится общением с психотерапевтом, но причина все та же: разговор по душам помогает нам понять себя и других. Если же не получается высказаться – переживания проявятся по-другому. Эмоциям нужен голос. Подавляй их или нет, они все равно пробьются наружу.