Чтение онлайн

В Уэйкфилде располагался колледж тюремной службы. Центр обучения находился не в самой тюрьме, но поблизости от нее. Многие жители города работали тут, должности переходили из поколения в поколение. На охранных должностях некоторые люди самоутверждались, упивались своей властью. Когда в 2004 году я прочитала в докладе главного королевского инспектора тюрем о том, что в Уэйкфилде «чрезмерно строгий режим», а некоторые сотрудники проявляют неуважение по отношению к заключенным, это не стало для меня неожиданностью.

Некоторые молодые служащие считали себя настоящими князьями: тюрьма была их замком, и все ключи хранились у них. Многие из них щеголяли загаром, приобретенным в городском солярии, а не под скудным уэйкфилдским солнцем. В обеденный перерыв они покидали место работы и ходили загорать. Цель у них была простая – выглядеть привлекательнее, чтобы найти себе партнершу на вечер. Ходили слухи, что группа тюремщиков по вечерам отправлялась в «Золотую милю» (самый известный в Уэйкфилде стрип-клуб). Там они снимали девушек, привозили их на тюремную парковку и занимались сексом прямо под камерами, чтобы развлечь своих коллег из ночной смены. Когда я прочитала об этих «забавах» в газетах спустя много лет, то нисколько не удивилась. Странным показалось лишь одно: почему мне тогда не приходило в голову сравнить такие случаи с поведением моих преступников, которых я опрашивала?

Некоторые тюремщики стали приглашать меня на свидания. Позже я узнала, что служащие устроили настоящие соревнования. Делались ставки на то, кому удастся затащить меня в постель. Мое появление в этом преимущественно мужском мире, в котором любая новая женщина приобретает особую ценность, стало настоящим событием.

Первым начал ко мне подкатывать старший тюремщик крыла С Джон Холл. Он получил право первенства, так как иерархия здесь соблюдалась строго, даже в таком деле, как ухаживание за новой девушкой. Холл подошел ко мне, когда я изучала документы в архиве, где хранилась вся информация о заключенных. Я просматривала газетные вырезки, дисциплинарные взыскания, судебные приговоры, жалобы, переписки с членами семьи – словом, все, что относилось к каждому заключенному. В некоторых папках находила даже фотографии с мест преступления – эти зловещие материалы изымали, если преступники предлагали их другим для мастурбации или просто похвалялись своими подвигами.

Все это происходило до цифровой эпохи, и бумажные материалы собирали в стандартные картонные папки. Они стояли на стеллажах, установленных вдоль стен длинной, узкой комнаты. На каждой из них были написаны имя заключенного и его номер. Здесь побывали Чарльз Бронсон [18] , начальник штаба ИРА [19] Катал Гулдинг [20] , Джереми Бамбер [21] , Майкл Сэмз [22] и Колин Айрленд [23] . Так что тюремный архив представлял собой нечто среднее между собранием светской хроники и коллекцией ужастиков.

Джон Холл вошел, когда я читала документы Айрленда, содрогаясь от сцен, представавших перед моим мысленным взором. Преступник убил пять геев и оставил их трупы в жутких и непристойных позах. Таким образом он показывал свое глубокое презрение к ним. Это был знак, посланный полиции и журналистам, освещавшим это дело. В папке обнаружились письма поклонников Айрленда. Я никогда прежде не видела ничего подобного. Убежденные крайне правые гомофобы писали своему кумиру восторженные письма, поздравляли с успехом его предприятия. Эти послания, изрисованные свастиками, были перехвачены тюремной цензурой и помещены в личное дело заключенного. Я смотрела на них и гадала, как, черт возьми, люди могли докатиться до такого.

В поведении Джона Холла не было ничего особенного. Он прошелся по архиву, заметил меня, развернулся, подошел и сел рядом. Холл был (наверное, и остается) мужчиной крупным, высоким, так что я не могла притвориться, что не заметила его. Он спросил, как я освоилась на новой работе, не нужна ли мне какая-то помощь, не показать ли мне Уэйкфилд. И не хочу ли я вечером сходить с ним в паб. Я не хотела. «Спасибо, нет», – вежливо ответила я. Но в глубине души я чувствовала, что нужно объяснить свой отказ, поэтому сказала, что меня уже пригласили в гости. На самом деле в гости меня никто не звал, но я все же выбрала такую отговорку.

Потом меня позвал на свидание еще один служащий тюрьмы. Он был на несколько лет меня старше и совсем не относился к типу мужчин, с которым у меня могли бы возникнуть романтические отношения. Но в Уэйкфилде я чувствовала себя очень одинокой, вдали от родных и друзей, а он был симпатичным – и настойчивым.

Мое время в Уэйкфилде подходило к концу. Исследование, над которым я работала, потихоньку свернули (как и многие другие). Мне стали давать обычные задания. Я проводила скучное анкетирование персонала и занималась администрированием программ для лечения лиц, совершивших преступления на сексуальной почве. Ставку в Уэйкфилде я так и не получала, поэтому начала искать оплачиваемую работу. (Чуть позже я нашла место судебного психолога-стажера в психиатрической больнице для правонарушителей. Это была моя первая настоящая занятость по специальности. Это уже были не осужденные, а пациенты в полном смысле слова.)

Как-то мой новоиспеченный «бойфренд» сообщил, что он вместе с другими тюремщиками написали для заключенных рождественский плакат «С Рождеством! Пусть Новый год принесет исполнение всех желаний!» и повесили его в столовой. Я поморщилась. Сомнительное пожелание… После новогоднего дежурства он приехал в дом моих родителей в Стокпорте, чтобы забрать меня и отвезти в Уэйкфилд. Тогда он беседовал с моими мамой и папой, по-хозяйски положив мне руку на колено. Я приняла его демонстрацию заботы за любовь. Но очень скоро я поняла, что он не любил меня, а только стремился к контролю. До этого его поступки казались мне романтическими. Подсознательное влияние просмотренных вместе с бабушкой фильмов было очень сильным: она буквально таяла, когда Джон Уэйн в «Тихом человеке» яростно целовал Морин О’Хару, хотя та изо всех сил пыталась вырваться из его объятий.

В 2006 году старшего тюремщика Джона Холла арестовали, судили и приговорили к пожизненному заключению. За восемь лет, что он проработал в Уэйкфилде (включая и то время, когда там трудилась я), он изнасиловал четырех женщин, в том числе и коллегу по работе. Когда одна из жертв умоляла его остановиться, он так сильно ударил ее по лицу, что сломал ей челюсть. Он похитил трех девочек, самой младшей из которых было всего 12 лет. Преступник заманивал их в свою машину, отвозил в уединенные места, блокировал двери, срывал с них одежду, трогал их интимные части тела и мастурбировал перед ними. После ареста полиция обнаружила в его компьютере материалы, связанные с насилием над детьми. Во время нападений Холл пользовался своим служебным удостоверением и всегда был в форме тюремного служащего. Жертвы принимали его за полицейского. До меня дошли слухи, что коллеги Холла были глубоко потрясены его арестом. И мне сразу вспомнилась старинная история о лягушке в кипятке. Возможно, в то время в Уэйкфилде все мы были такими лягушками, которые не чувствуют, что их варят. Кто-то был крупной жабой, а кто-то поменьше.

Люди не всегда посылают предостерегающие сигналы. Внешность бывает обманчивой. Потенциальный злодей может служить охранником в тюрьме или патрулировать улицы. У него может быть семья и карьера. Он может пользоваться авторитетом и доверием. Он может быть вашим знакомым и вовсе не обязательно соответствует тем стереотипам, которые бытуют в цивилизованном обществе относительно преступников. Хорошим, законопослушным гражданам кажется, что они знают, каким должен быть настоящий правонарушитель, и от этого им легче жить. Мы все психологически отстраняемся от тех, кто преступил черту, дегуманизируем их, считаем чудовищами. Такое отношение влечет за собой ряд последствий, пагубных для нас самих. Мы перестаем замечать тех, кто живет среди нас, но при этом опасен. Важно понимать, что на самом деле между нами и ими действительно нет разделительной перегородки. «Нас» и «их» не существует. Есть только «мы».

Незадолго до получения приговора Патрик Томпсон попытался покончить с собой, но промахнулся, и дробовик вместо того, чтобы вышибить ему мозги, оторвал кусок лица слева. Когда он с утра зашел в нашу небольшую комнату для допроса, я не смогла полностью скрыть шок. С левой стороны у него недоставало мочки уха, части челюсти и половины щеки, а то, что осталось, представляло собой жуткое месиво из шрамов, отеков и дыр. Другая половина лица тоже была изуродована, даже скорее расплавлена, а правый глаз покрылся пеленой. К счастью, Патрик принес с собой свои картины, что позволило нам обоим немного отвлечься. Мы провели буквально несколько минут, рассматривая его произведения и обсуждая его работу, пока нам не удалось хоть как-то свыкнуться с той безумной ситуацией, в которой мы оказались. Я пришла с одной конкретной целью: выяснить, есть ли у Томпсона планы на новую попытку самоубийства.