Чтение онлайн

Когда-то классическим способом самосуда была веревка. Теперь это пуля полицейского. Для многих американцев полиция - это правительство, безусловно, его наиболее заметный представитель. Мы считаем, что факты свидетельствуют о том, что убийство негров стало политикой полиции в США и что политика полиции является наиболее практическим выражением политики правительства.

В ответ на столь резкую критику Департамент полиции Чикаго в 1960 г. нанял реформатора Орландо У. Уилсона, чтобы тот "помог стабилизировать ситуацию в полицейском управлении". Первоначально Уилсон попытался преодолеть растущий разрыв между полицейскими и чернокожими сообществами путем проведения таких реформ, как программа "Дружелюбный офицер", в рамках которой сотрудники полиции непосредственно общались со школьниками, и семинары по работе с населением, на которых полицейские и население могли вести диалог. Однако, будучи "суровым сторонником закона и порядка", Уилсон запустил "агрессивное превентивное патрулирование" и сопутствующую ему программу "остановки и задержания", которая впоследствии превратилась в "остановку и обыск" после решения Верховного суда 1961 г. по делу "Мэпп против Огайо", запретившего доказательства, полученные в результате необоснованного обыска и изъятия. Затем Уилсон обратился к показателям преступности, чтобы построить статистическое обоснование для расширения своего департамента, когда он "произвел революцию в сборе и представлении статистики преступлений, что особенно важно, сообщив о покушениях на преступления, а не просто о совершенных преступлениях". Эта статистическая "петля обратной связи", как называет ее Балто, целенаправленно создавала рост уровня преступности в городе, который затем обосновывал необходимость финансирования и, соответственно, роста городского полицейского управления. С 1965 по 1970 год число патрульных полицейских выросло на 25%, а их финансирование удвоилось - с 90 млн. долл. в 1965 году до 190 млн. долл. в 1970 году. «Это заблуждение, что полиция просто исполняет законы, как они есть, - заключает Балто, - скорее, она регулярно определяет саму природу и смысл этих законов". Поскольку критерием успешной реформы полиции были аресты, "агрессивный превентивный патруль" сделал аресты "сутью всей стратегии».

Как убедительно показывают новые исторические исследования деятельности городской полиции в Нью-Йорке, Сан-Франциско и Лос-Анджелесе, реформа полиции и преследование чернокожих общин происходили одновременно в разных городах. Насилие со стороны полиции в городских центрах было не только массовым, но и неизменно жестоким на протяжении всего ХХ века. Повседневный полицейский произвол в конечном итоге вылился в городское восстание во время волны политического насилия в конце 1960-х годов. Период, который Пинкер связывает с "новым миром" ненасилия, на самом деле завершается двумя наиболее известными городскими восстаниями в стране - восстанием в Лос-Анджелесе в 1965 году и восстанием в Лос-Анджелесе в 1992 году. Как и большинство городских восстаний в Америке в ХХ веке, эти уличные восстания были спровоцированы многолетним безотчетным насилием со стороны государства в виде полицейского произвола и уличных казней. Как показывает Макс Фелкер-Кантор в своем исследовании работы полиции в Лос-Анджелесе, расстрелы чернокожих полицейскими исторически не были ни справедливыми, ни подотчетными. За год, предшествовавший восстанию в Уоттсе в 1965 г., полицейское управление Лос-Анджелеса (LAPD) "совершило шестьдесят четыре убийства, из которых шестьдесят два были признаны оправданными. В двадцати семи случаях жертва была убита выстрелом в спину; двадцать пять подозреваемых были безоружны, а четверо на момент выстрела не совершили никакого преступления". Разоблачение "оправданного убийства" как расистского государственного насилия и откровенного убийства становится особенно пугающим, если учесть, что на 77-й улице в полицейском участке Лос-Анджелеса часто используется аббревиатура LSMFT, означающая «Давайте сегодня пристрелим ублюдка. У тебя что, ниггерский нокер весь блестит?» Подобные настроения не были уделом нескольких "плохих яблок", а широко разделялись в полиции Лос-Анджелеса в целом и на самом верху управления. Действительно, не менее печально известный начальник полиции Лос-Анджелеса (1950-65 гг.) Уильям Паркер рассматривал работу городской полиции как "внутреннюю войну", где полиция представляет собой "тонкую голубую линию обороны... от которой мы должны зависеть, чтобы защитить вторжение изнутри".

Открытое пренебрежение к жизни чернокожих, проявляющееся в злоупотреблениях городской полиции, объясняется не только консерваторами, исповедующими "жесткий подход" и "закон и порядок". Как показано в книге "Полицейский Лос-Анджелес", период правления либерального афроамериканского мэра Тома Брэдли (1973-93 гг.) закончился избиением Родни Кинга четырьмя полицейскими, что послужило искрой для городского восстания 1992 г. в Лос-Анджелесе. Несмотря на попытки либералов провести такие реформы, как "процессуальная справедливость, улучшение отношений между полицией и обществом, повышение уровня профессиональной подготовки, направленные на смягчение власти полиции", полицейский произвол сохранялся, поскольку даже чернокожий либерал, долгое время занимавший пост мэра, Брэдли не пытался "коренным образом изменить основные властные отношения между полицией и городскими властями, с одной стороны, и черными и коричневыми сообществами - с другой". Эта неспособность проявить политическую волю в конечном итоге привела к тому, что Родни Кинг был избит дубинками несколькими полицейскими, один из которых инструктировал своих подчиненных "бить по суставам, по запястьям, по локтям, по коленям, по лодыжкам". То, что город взорвался волнениями после известия об оправдании полицейских летом 1992 г., не должно удивлять - как показали исследователи карцеральных государств, произошедшее в Лос-Анджелесе в 1992 г. следует понимать не как беззаконный "бунт", а скорее как уличное восстание против системы уголовного правосудия, которая позволяла насилию против чернокожих не прекращаться, оправдывая его законностью. Рассматривая способность полицейской власти делать жизнь чернокожих одноразовой без юридических последствий, Фелкер-Кантор приходит к выводу, что исторически полиция сохраняет то, что он назвал "монополией на легитимное насилие". "Поскольку монополия на средства насилия была основным элементом полицейской власти", - заключает Фелкер-Кантор, - "она позволяла полиции Лос-Анджелеса агрессивно дисциплинировать предполагаемые угрозы социальному порядку и, таким образом, создавать и обеспечивать иерархический расовый порядок".

Пинкер, однако, отвергает городские восстания как свидетельство преступности чернокожих, а не как функцию государственного насилия. "Афроамериканцы были зачинщиками беспорядков, - напоминает Пинкер своим читателям, - а не объектами, число погибших было невелико (большинство участников беспорядков были убиты полицией), и практически все объекты были имуществом, а не людьми. После 1950 г. в США не было беспорядков, в которых бы выделялась какая-либо раса или этническая группа". Во-первых, такое игнорирование не учитывает беспорядки белых в 1950-е и в 1970-е годы, когда белые жители северных городов отвечали на расовую интеграцию своих школ и районов широкомасштабным насилием, включая ряд яростных "квартальных" инцидентов беспорядков белых в Чикаго 1950-1960-х годов и когда "антибассеры" в Бостоне 1970-х годов бросали камни в школьные автобусы, заполненные черными детьми. Во-вторых, он отвергает городские волнения чернокожих как беспричинную преступность, вместо того чтобы понимать "беспорядки" как то, что Мартин Лютер Кинг называл "голосом неслышащих", где разочарованная реакция на продолжающийся полицейский произвол может быть лучше понята через призму точечных сражений за политическое насилие.

После убийства Кинга в Мемфисе (штат Теннесси) 4 апреля 1968 г. произошло более 125 восстаний чернокожего населения городов, закончившихся более чем 15 тыс. полицейских арестов и 50 смертями. Как отмечает историк из Йельского университета Элизабет Хинтон, на этом насилие не закончилось, а вылилось в четырехлетнюю волну беспорядков. "В последующие годы (1968-72), - напоминает Хинтон, - по меньшей мере в 960 сегрегированных черных общинах произошло 2310 отдельных инцидентов, которые журналисты и представители органов государственной безопасности назвали "беспорядками", "восстаниями", "мятежами", "извержениями" или "бунтами". Как и сегодня в Миннеаполисе, этот вид коллективного насилия почти всегда начинался с контакта жителей с представителями государства на передовой линии - полицией, а затем быстро переходил на другие институты". В свете продолжающейся борьбы за охрану порядка Хинтон утверждает, что историки должны интерпретировать уличное насилие после 1965 года в связи с постоянным и повсеместным полицейским произволом и "не как волну преступности, а как период продолжительного политического насилия".

Если до 1965 г. полицейский аппарат уже был проверенной временем машиной расового угнетения, то в ответ на городские волнения федеральное правительство объявило новую войну с преступностью, в рамках которой федеральные деньги были направлены на милитаризацию полицейских управлений. Так, например, бюджет полиции Лос-Анджелеса удвоился с 88,7 млн. долл. в 1966-7 гг. до 198,5 млн. долл. к 1972 г., что «способствовало внедрению в полиции Лос-Анджелеса планов борьбы с беспорядками, военной техники и компьютеризированных систем». В рамках послевьетнамского восприятия внутренней городской войны начальник полиции Дэрил Гейтс инициировал создание подразделения специального вооружения и тактики (SWAT), которое использовало близость Лос-Анджелеса к оборонной промышленности Калифорнии. По инициативе Гейтса на вооружение полиции Лос-Анджелеса поступили боевые средства, включая слезоточивый газ и гранаты, полуавтоматические винтовки, бронемашины и вертолеты наблюдения, а для обучения новых подразделений SWAT использовалось тактическое снаряжение для борьбы с беспорядками, превращавшее избитых полицейских в смертоносных снайперов. В то же время с воздуха полиция Лос-Анджелеса приступила к реализации программы наблюдения за небом под названием "Воздушная поддержка регулярных операций" (ASTRO), в рамках которой полицейские вертолеты с ревом пролетали над городом, чтобы заявить о победе в борьбе за правопорядок внутри страны, которую американские военные не смогли одержать во Вьетнаме.

В то время как Пинкер указывает на упадок военных действий в "новом мире" после 1945 г., городская полиция после 1965 г. оказалась втянутой в "городскую партизанскую войну". Как лаконично выразился один из руководителей спецназа, «эти люди - радикалы, революционеры и ненавистники копов - чертовски хорошо умеют использовать дробовики и бомбы, устраивать засады. Мы должны быть лучше». К 1982 году, в разгар "войны с наркотиками", 59% городов с населением более 50 тыс. человек имели подразделения спецназа, а к 1995 году 89% таких городов могли похвастаться наличием спецназа для ведения внутренних кампаний по борьбе с преступностью и наркотиками и, в конечном счете, войн с черными и коричневыми людьми. Как следствие этого милитаризованного менталитета, направленного на превращение внутренней полиции в городскую партизанскую войну, в исследовании Фелькор-Кантор, посвященном полиции Лос-Анджелеса, делается вывод, что "законодательство о борьбе с беспорядками, элитные военизированные подразделения и планы борьбы с беспорядками позволили полиции Лос-Анджелеса расширить свои возможности для работы в качестве контрповстанческих сил военного типа".

После 1965 г. "новые войны" с преступностью, наркотиками и терроризмом, в отличие от предполагаемого "нового мира", о котором говорит Пинкер, не ограничились границей США. В разгар холодной войны в 1950-1960-е годы американское правительство экспортировало полицейскую деятельность в качестве глобальных контрповстанческих кампаний и построило транснациональный расчет, в котором военные тактики и стратегии холодной войны вернулись на родину, чтобы вести "войну с преступностью" против людей, воспринимаемых как внутренние повстанцы, ведущие городскую партизанскую войну. В своем исследовании этой транснациональной связи социолог Стюарт Шрадер из Университета Джона Хопкинса выразился следующим образом: "Во всем мире борьба с повстанцами была полицейской деятельностью. На родине полицейская деятельность была контрповстанческой». Из этой схемы агрессивной полицейской деятельности против черных и коричневых сообществ возникло массовое лишение свободы и карцеральное насилие, связанное с заключением людей в тюрьму.

Насилие массового лишения свободы

Массовое лишение свободы - это увеличение численности заключенных в США после 1965 г. с 200 тыс. человек до современных 2,3 млн. и более 6,1 млн. человек, находящихся под эгидой карцерального государства через тюрьмы, СИЗО, условно-досрочное освобождение. Для контроля над этим огромным населением карцеральное государство в Америке сегодня включает 1719 тюрем штатов, 102 федеральные тюрьмы, 2259 исправительных учреждений для несовершеннолетних, 3283 местные тюрьмы, 79 тюрем для индейцев и более 200 мест содержания иммигрантов. Хотя Пинкер утверждает, что мир после 1965 г. представляет собой менее жестокий "новый мир", оборотной стороной революций гражданских прав стало государственное насилие в виде массового лишения свободы и полицейской деятельности. Массовое лишение свободы - это принудительный ответ государства на революцию гражданских прав, который достиг беспрецедентного и драматического зенита в 2016 году, когда в тюрьмах находилось 2,3 млн. человек.

Историки Наоми Муракава и Элизабет Хинтон предлагают истории либерализма 1960-х годов, которые в совокупности выдвигают более раннюю периодизацию массового лишения свободы, чем Никсоновская Америка, где программы Великого общества по борьбе с бедностью внесли такой же вклад в войну с преступностью, как и в войну с бедностью. В своей оценке Агентства по обеспечению правопорядка и его программ Хинтон демонстрирует, что либералы стремились к "жесткой" борьбе с преступностью даже тогда, когда Администрация Джонсона встроила программы наблюдения за преступностью в свои антибедные меры. По мнению Хинтон, и администрация Кеннеди, и администрация Джонсона (1961-9 гг.) связывали бедность с гражданскими беспорядками, а городские беспорядки - с преступностью. Однако неизбежность последующего массового лишения свободы заключалась не только в том, что Джонсон подписал в 1968 г. закон "О безопасных улицах и преступности", но и в том, что программы Джонсона по борьбе с бедностью устанавливали федеральную власть в местных городских пространствах, что лишало черные общины возможности принимать решения и играть какую-либо значимую роль в решении проблем бедности и снижения преступности в своих сообществах.

Поразительно, но с 1920-х по 1970-е годы уровень лишения свободы в США оставался стабильным. Однако после движения за гражданские права в 1960-х гг. за последние четыре десятилетия уровень лишения свободы в США вырос более чем в четыре раза. Этот исторически беспрецедентный уровень лишения свободы отнимает непропорционально много сил у меньшинств и бедных слоев населения. Когда в 1954 г. Верховный суд принял решение по делу Brown v. Board of Education, афроамериканские мужчины попадали в тюрьму в четыре раза чаще, чем белые. Сегодня этот показатель почти удвоился и стал в семь раз выше, чем у белых мужчин. К 2010 году число заключенных среди афроамериканцев составило 2 207 человек, среди латиноамериканцев - 966, а среди белых - 380. Почти 60 процентов из 2,3 млн. человек, находящихся в тюрьмах, составляют афроамериканцы или латиноамериканцы (858 тыс. чернокожих и 464 тыс. латиноамериканцев). Уровень лишения свободы среди афроамериканцев в семь раз выше, чем среди белых, а среди латиноамериканцев - в три раза выше, чем среди белых не испаноязычных граждан. Исторический контекст, как подчеркивает Хизер Томпсон в своей фундаментальной статье "Почему массовое лишение свободы имеет значение", состоит в том, что за период от Великой депрессии до "Великого общества" число заключенных в федеральных тюрьмах и тюрьмах штатов увеличилось на 52 249 человек (1935-70 гг.), а в эпоху после введения гражданских прав (1970-2005 гг.) число заключенных в тюрьмах и тюрьмах США увеличилось на 1,2 млн. человек. Несмотря на революцию в области гражданских прав, законодательно ликвидировавшую сегрегацию по принципу Джима Кроу, последующая эпоха массового лишения свободы превратила достижения эпохи гражданских прав в очередную эпоху жесткого расового неравенства.