Чтение онлайн

Рано или поздно, но до этих выводов доходили практически все, а значит, армия защитников невинности Джереми Поттер медленно, но верно таяла. Даже в Гриффиндоре через несколько дней против «собрата по знаменам» ополчились практически все студенты. «Спасибо» за агитацию надо было, кстати, сказать Дэви Марксу, невесть с чего (по мнению все тех же окружающих) воспылавшего ненавистью к Мальчику-Который-Выжил. В результате Джереми оказался в чистой воды изоляции — убежденные в том, что он сам умудрился бросить свое имя в Кубок (да не зря же его Грюм натаскивал!), но ни с кем не поделился своим «путем», гриффиндорцы перестали с ним общаться. Ну а ученики других факультетов устроили ему натуральный бойкот. И Слизерин, естественно, был как всегда «впереди планеты всей». Младший Поттер на глазах скатывался в затяжную депрессию — его же слава обернулась для него крайне плачевной и негативной стороной.

Досталось на орехи и Гарольду. В меньшем, конечно, масштабе, но все равно порядочно. Сначала, тем же вечером избрания Чемпионов, его вызвал к себе на ковер Снейп, раньше всех вернувшийся с «директорского совета». Декан Слизерина ясно и четко дал ему понять, что выгораживал Поттера как мог, но если он, такая мелкая и неблагодарная пакость, действительно в чем-то виноват, то пусть лучше сразу идет и топится в Большом Озере, иначе… Иначе его останки долго и усердно придется отскребать со стен холла. Затем к ответу несчастного четверокурсника (на следующее утро после «непринужденного» разговора со Снейпом) призвал сам, не много ни мало, Дамблдор — затребовал основания для такой вопиющей выходки. Потом, получив их, долго орал, и брызжа слюной на все окружающие предметы меблировки, доказывал Гарри, что тот — мелкая и неблагодарная… в общем, гад последний, некультурный человек и полная редиска. Дальше на глазах все того же шокированного до глубины души размахом трагедии слизеринца заварил себе чаю с лошадиной дозой успокаивающего зелья, и, прихлебывая его, пустился уже в здравые рассуждения. В результате, разошлись они мирно, решив, что все-таки поступил Гарольд более или менее правильно. Это только подкрепило мнение самого Поттера, что директор у них, все-таки, адекватный человек, пусть и со своими закидонами.

Но, в отличие от быстро успокоившихся преподавателей (воспитательными беседами занимались даже Хагрид, Флитвик, МакГонагалл и совсем чуточку — Спраут), которые уверовали в кристальную чистоту и невинность помыслов юноши, студенты и зарубежные гости ему просто не давали похода. Душили вопросами слизеринцы, уверенные, что главную подлость года все-таки совершил Гарри, которые вообще собрались чествовать своего героя. Покоя не давали ученики других факультетов, поочередно то благословляя на дальнейшие подвиги, то проклиная на всю оставшуюся жизнь. Поттер стоически терпел. Драко Малфой, ежедневно едва ли не с катушек слетающий из-за общего накала страстей, постоянно метался к крестному за маггловской валерьянкой — к успокаивающему зелью у него уже иммунитет выработался. Так что ему было не до своего изнывающего от чужого и совершенно ему не нужного внимания товарища. Поттер скрипел зубами, но держался. Рону Уизли плещущего через край благоразумия все-таки катастрофически не хватало для того чтобы понять, что Гарольд в его нравоучениях не нуждается. Добившись наконец от друга истинных причин всех его поступков, Рональд «одной левой» и без лишнего напряжения поднял его на смех, мгновенно разбив в пух и прах все, казалось бы, гениальные планы. Поттер мылено проклинал Ангола и себя самого за то, что согласился с этой безумной идеей.

Но где-то очень глубоко, ровнехонько там, где происходило невидимое обычному глазу и неслышимое неискушенному уху слияния древнего духа мага Триады и совсем еще по-мальчишечьи детской и местами до крайности наивной души Гарри Поттера, зрела уверенность в том, что поступил он все-таки правильно. Самый-самый краешек правды из далекого, непонятого и неосознанного пока еще будущего предсказывал: да, все верно, ты испепелишь сам себя, но спасешь многих, ты предотвратишь беду, но сам… Но сам… Только одно может спасти его, уравновесить, как будет спасен и приведен к равновесию мир. Но какое, черт возьми, дело школьнику до глубоких философских мотивов, когда на носу полнолуние, а добрые-добрые и деликатные однокурсники и прочие «товарищи» отказываются оставить его в покое?

И, в очередной раз выслушивая потоки бесполезной и ненужной болтовни сокурсников, в том числе и о нем самом, Поттер натуральным образом озверел. Что, вообще-то, было местами очень даже предсказуемо и неудивительно. Хлопнув дверью спальни для мальчиков, он пулей вылетел из факультетской гостиной. На улице лил дождь — ноябрь тоже зверствовал и показывал зубы — на душе было погано, и вообще хотелось утопиться в Большом Озере по рекомендации того же Снейпа. Но, дабы не опускаться до уровня хандрящего из-за свалившегося на него одиночества и отсутствия общественного признания Джереми, надо было что-то делать. Только вот делать было… лениво. И неохота. Куда-то, не пойми куда, сами несли ноги, все попадавшиеся на пути мгновенно отскакивали в сторону при виде зверского выражения лица… Одним словом, жизнь не удалась, но радовать многочисленную армию врагов ранним суицидом тоже не хотелось. Ибо — перебьются. И не дождутся. И пусть лучше сами… того самого.

Гарри точно знал только одно — в Запретный Лес ему идти не хотелось — может, там-то его дождь и не достанет, но по дороге все равно успеет вымокнуть. А в Лесу, почуяв родной зверино-поттерий дух, к нему обязательно примчится вся разнообразная живность — жаловаться на свою тяжкую жизнь. Настроения изображать мать Терезу не было катастрофически. Да и идти бы пришлось мимо Большого Озера, а там, как бельмо на глазу (по ощущения самого Поттера), на якоре стоял корабль делегации из Дурмстранга. Оный же настолько злил юного слизеринца, что тот его был готов спалить сразу же и бесповоротно, не обращая внимания даже на внушительные габариты. В Тайной Комнате делать тоже нечего — Ангуис, конечно, вместе со всеми змеями, собеседник хороший, только критикан жуткий. Поэтому и депрессии он больше поспособствует, чем от нее спасет. Рунослед как всегда куда-то очень вовремя смылся, и отыскать его было нереально. Ну и просто лень, опять-таки.

Решено. Лучшее место для тихого и спокойного времяпровождения — совятня, поскольку сейчас даже библиотека перестала быть храмом науки и превратилась в капище сплетен. В совятне мирно, но на весьма ощутимой дистанции со своими сотоварищами, обитал Ракшас. Сов он уже практически не гонял, и поэтому вполне мирно делил с ними кров и пищу, когда ему по каким-либо причинам не хотелось мотаться к хозяину в подземелья. Однако взгрустнувшего из-за несовершенства мира Гарольда кейнерил «встретил» радушно и до странности ласково. Примостившемуся возле одного из больших окон совятни Поттеру он даже что-то каркнул что-то позитивно-примиряющее и милостиво позволил себя покормить. Клевался Ракшас, то ли из сочувствия, то ли из простой блажи, раз — через три, что уже было большим прогрессом, потому что раньше он вообще все руки хозяину «обдирал» до мяса. Периодически ворон вспархивал на каменный подоконник, и, высекая металлическими когтями искры, прохаживался туда-сюда.

На улице продолжал лить заунывный ноябрьский ливень. Небо даже и не собиралось проясняться. Кейнерил, к слову, такую унылую погоду очень любил. Особенно, когда сам он при этом за развитием «стихийного сюжета» наблюдал из какого-нибудь теплого укромного местечка.

— Хорошая погода сегодня, не правда ли? — с рук только что вошедшей Гермионы Грэйнджер вспорхнул маленький совенок, немедленно уносясь куда-то под крышу. — Я тут сову у Джинни ненадолго брала…

Гарри безразлично повел плечами, не отрываясь от созерцания равномерно-серых туч, намертво закрывших небо.

— Я люблю дождь, — продолжила Гермиона, подходя ближе к нему. Голос спокойный-спокойный, мягкий…

Поттер слегка подался в сторону, освобождая кусочек места для любования видом из окна, в который, хвала Мерлину и Моргане, дурмстрангское судно не входило. Гермиона, погладив довольно щелкнувшего клювом Ракшаса, встала рядом со слизеринцем.

— Как василиск поживает? — нейтральным тоном спросила она.

— Поправляется потихоньку, — так же ровно ответил Гарри. — Думаю, скоро ему можно будет из подземелий выползать — надо будет его как-нибудь в Лес вытащить…

На этом он замолчал.

— Подумать только, через неделю уже первый тур, — задумчиво произнесла гриффиндорка, некоторое время спустя.

— У вас небось пол факультета на нервах, — неопределенно пожал плечами Гарольд. — Хотя нет, вру — гораздо меньше. Кто там Джереми-то остался поддерживать? Десяток человек? Меньше?

— Двое, — просто ответила Гермиона и грустно улыбнулась в ответ на недоуменный взгляд Поттера: — Я да Джинни.

— М-да… ситуация, я бы сказал, просто аховая… Он хоть к состязанию-то готовится? — неожиданно, куда-то испарилась вся злость и обида. А стоит ли и проявлять хоть какие-то чувства кроме жалости к человеку, которого с чьей-то очень легкой руки выбрали главной приманкой? Пешкой, на которую поставили очень и очень многое?

— Как сказать… — мирно, спокойно и без суеты. Будто и не было четырех месяцев внутренних метаний. — Я его который день пытаюсь загнать в библиотеку, но это же твой брат — отказывается наотрез, говорит, смысла нет. Его, признаться, это все порядочно подкосило.

— Да что ты говоришь… — причитающейся иронии в голосе не было. — Оказывается, и у знаменитого Мальчика-Который-Выжил запасы оптимизма поддаются истощению.

— Он еще с прошлого лета такой, — помолчав, добавила Гермиона. — Из-за ваших родителей. Я, признаться, подробностей от Джереми наслушалась… но все они какие-то очень бессистемные. Что случилось?