Чтение онлайн

Будучи уже пожилой женщиной, Сара Гулд заметила, что Джей повидал немало «неприятностей» еще до того, как ему исполнилось десять лет. [53] Эти неприятности, по словам Сары, не ограничивались смертями в семье, но распространялись и на другие эпизоды, включая, по крайней мере, один драматический, определяющий характер опыт, вызванный строгой приверженностью Джона Гулда неортодоксальным и жестко независимым политическим убеждениям.

В отличие от большинства своих соседей, Гулд, демократ по убеждениям, отказался участвовать во всеобщем восстании, охватившем Кэтскиллы и прилегающую долину реки Гудзон в 1840-х годах. В то время фермеры региона выступали против владельцев различных земельных наделов, среди которых были и владельцы огромного земельного надела Харденбергов — чуть менее 2 миллионов акров в графствах Ольстер, Оранж, Грин, Салливан и Делавэр, выданного в 1708 году королевой Анной Йоханнесу Харденбергу и его соратникам. («Обширность патента Харденберга, — писал будущий монополист Джей Гулд в своей книге „История округа Делавэр и пограничных войн Нью-Йорка“, — когда его границы были исследованы и определены — грант в размере менее двух миллионов акров одному человеку — представляла собой разновидность монополии, Даже британское правительство, с его аристократическими представлениями, не смогло устоять, и [позднее] был издан приказ, запрещающий выдавать гранты более чем в тысячу акров отдельным лицам, или, если они связаны вместе, в количестве тысячи, равном числу соратников.» [54] ) В разгар этих антиарендных волнений вооруженные группы «арендаторов», одетые в бязевые костюмы и раскрашенные под «индейцев», запугивали сборщиков ренты с помощью дегтя и перьев, используя ту же тактику, чтобы заставить других арендаторов присоединиться к их восстанию. Местные индейцы-антиарендаторы из Роксбери обычно созывали друг друга с помощью традиционных рожков. В какой-то момент они даже приняли закон, запрещающий дуть в эти рожки по их обычному назначению, чтобы не перепутать объявление какого-нибудь фермера об ужине с предупреждением о появлении на горизонте сборщиков ренты. Как написал бы Джей:

В течение лета этого года [1844] часто видели переодетые партии, и несколько мирных граждан, которым случалось думать не так, как они, принадлежавших к так называемой «Партии за повышение ренты», или «Партии закона и порядка», подвергались нападкам и жестоким угрозам…Первый открытый акт враждебности был совершен шестого июля в помещении мистера Джона Б. Гулда, который, несмотря на угрозы и своевременное предупреждение ассоциации воздержаться от дудения в рожок, продолжал использовать его в качестве сигнала…В тот день, о котором идет речь, он, как обычно, трубил в свой рог в полдень, когда пять индейцев, экипированных и вооруженных для боя, явились к его двери и потребовали возмещения ущерба за оскорбление, нанесенное им авторитету ассоциации. Завязалась бурная и гневная дискуссия, после чего они были вынуждены покинуть помещение…В следующий вторник другая компания индейцев отправилась к усадьбе Гулдов с инструкциями захватить рог и, если потребуется, нанести мистеру Гулду спасительный удар смолой и перьями. Солнце только-только достигло меридиана, когда представилась благоприятная возможность, раздался сигнал, и дикарская орда выскочила из своих укрытий и с демоническими воплями бросилась на мистера Гулда, который стоял со своим маленьким сыном на открытом воздухе перед домом. Мы были этим сыном, и как ярко запечатлелась в памяти страшная картина, когда они окружили родителя с пятнадцатью ружьями, стоявшими в нескольких футах от его головы, а вождь стоял над ним, свирепо жестикулируя и обнажив меч. О, как мучился мой юный разум, ожидая, что вот-вот увижу его распростертым на земле безжизненным трупом…Но он твердо стоял на своем; он не уступил ни дюйма.

Джон Гулд крикнул своему наемнику, чтобы тот принес из дома мушкеты. «Сознавая свою правоту, он не испытывал никакого страха, и в конце концов, когда собралось несколько соседей, во второй раз [индейцы Калико] были изгнаны из дома, так и не выполнив своего предназначения». [55] Больше арендаторы никогда не посещали усадьбу Гулдов. В 1845 году Джон Гулд отправился с местным ополчением для восстановления порядка после того, как губернатор Нью-Йорка объявил округ Делавэр в состоянии мятежа.

Напряжение, вызванное арендными войнами, проникало почти во все сферы жизни. В один из таких моментов, во время разборок, крупный мальчик, сын арендатора, угрожал Джею утопить его в «Каменном кувшине», маленьком школьном здании у Микерс-Холлоу. После этого Джон Гулд объявил, что никто из его детей больше не будет посещать эту школу. Он и два его свояка-арендатора, Филтус и Тимоти Корбин, построили собственное здание школы на землях между соседними фермами. Они назвали это место Бичвудской семинарией.

Джон Берроуз и Джей Гулд — каждому из них суждено было стать по-своему известным — в течение десяти лет вместе учились в школе, сначала в Stone Jug, а затем в Beechwood Seminary. Спустя более четырех десятилетий после этого сестра Джея Элизабет (известная как Бетти) говорила своей дочери: «Между твоим дядей и Джоном Берроузом всегда была симпатия». [56] В письме, когда ему было уже за восемьдесят, Берроуз вспоминал о своем старом друге: «В еврейской внешности, яркой учености и гордых манерах Джея Гулда можно было увидеть обещание необычной карьеры». [57] Они вместе ходили на форель в Роузс-Брук, Фурлоу-Лейк и Микерс-Холлоу, и Берроуз часто оставался на ночь в доме семьи Гулд. [58] Что касается самого популярного вида спорта на школьном дворе — борьбы, то Берроуз вспоминал, что в поединке маленький и, казалось бы, неатлетичный Джей оказался на удивление «выносливым и труднопобедимым …Он казался сделанным из стали и резины». [59]

Как и другие друзья детства, Гулд и Берроуз по мере возможности помогали друг другу выпутаться из затруднительных ситуаций. Особенно показательный случай произошел однажды в 1848 году, когда Гулду было двенадцать, а Берроузу — одиннадцать. Берроуз, забыв о задании по сочинению до последней минуты, скопировал что-то из альманаха и попытался выдать это за оригинал. Обнаружив уловку Берроуза, учитель жестко сообщил ему, что в качестве наказания он должен либо сдать двенадцать стихотворных строк до конца дня, либо остаться после уроков. Вскоре, пока учитель не смотрел, Джей нацарапал на своей грифельной доске несколько строк и, подтолкнув Джона, передал их под парту, чтобы тот переписал. Берроуз быстро (и бесстыдно) сделал это, избежав таким образом наказания.

Стих Джея сохранился:

Удовлетворяя потребности Берроуза, Джей продемонстрировал суровую, но элегантную экономию, которая будет характерна для многих его последующих решений проблем.

Его эффективный набор слов был предназначен для выполнения конкретной задачи самым непосредственным образом. Джей выполнил задание Джона в точности, как требовалось, выдав двенадцать очень коротких строк: ровно столько, чтобы удовлетворить требование учителя, но ни на один слог сверх необходимого.

Джей Гоулд был привередливым и серьезным ребенком, казавшимся хрупким, пока ему не бросили вызов, и обладавшим мрачной зрелостью, которая не соответствовала его молодости. Он был удивительно сосредоточен. «Однажды я знала, как он в течение трех недель работал над сложной задачей по логарифмам», — вспоминала Сара. «Он никогда не соглашался на помощь в решении сложных задач». [60]

В немалой степени упорство Джея объясняется тем, что он с ранних лет ненавидел фермерство. Именно на него, старшего из двух сыновей, обычно возлагалась самая тяжелая работа по дому Гулдов. Ежедневно он приводил коров на дойку, а затем отгонял их на пастбище. Он регулярно работал у маслобойки, выполнял более тяжелую работу, связанную с изготовлением сыра, а в разные сезоны давил яблоки, собирал и варил кленовый сироп. Отец полагался на него и в том, что он ездил на лошади, тянувшей грабли для сена, пока отец занимался кошением. Все это превращалось в простодушную рутину, которую Джей описал другу как «пытку». [61] Часто, когда отец приходил за ним, чтобы сделать какую-нибудь работу по дому, Джей прятался в каком-нибудь укромном уголке и занимался счетом, словарем и латынью. «Это очень плохо, — говорил он Саре, — но я должен учиться, ты же знаешь». [62]

Весной 1849 года тринадцатилетний Джей, решив, что научился всему, чему его могли научить в Бичвуде, обратился к отцу с просьбой отправить его в частную академию, которой руководил мистер Хэнфорд в Хобарте, в девяти милях от фермы Гулдов и их рабочих мест. Поначалу Джон Гулд отказался от этой просьбы, но в конце концов передумал, когда стало ясно, что Джею не откажут. «Ладно, — сказал отец после нескольких недель постоянных уговоров и споров, — не знаю, но ты можешь ехать, потому что из тебя точно никогда не получится фермер». [63] В Хобарте Джей был в возрасте до 18 лет. [64] В Хобарте Джей поселился у кузнеца, для которого вел бухгалтерию, а днем посещал академию. Однако это продолжалось всего пять месяцев: Джей совершал долгую прогулку домой каждые выходные, чтобы навестить сестер и брата и проверить, все ли в порядке. Осенью следующего года он вернулся домой, так как в Бичвуде появился новый энергичный учитель, только что окончивший государственную нормальную школу в Олбани.

Джон Берроуз вспоминал, что именно под руководством Джеймса Оливера (которого он называл «превосходным человеком») он и несколько других мальчиков из Роксбери получили «настоящий старт». [65] Гулд, в свою очередь, писал о восхищении Оливером и его «возвышенном характере». [66] Гулд, в свою очередь, с восхищением писал о высоких помыслах и «возвышенном характере» Оливера. В 1893 году, будучи уже пожилым пенсионером, джентльмен, чьи выдающиеся бывшие ученики по-прежнему называли его «мистер Оливер», вспоминал четырнадцатилетнего Джея как «сознательного» ученика. «Он не был мальчиком, который любит много играть. Он никогда не был грубым и шумным, не кричал, не прыгал и все в таком духе». Но он также не был, как уже начали предполагать некоторые биографы, стукачом или «коричневым носом». «Его умственные и моральные качества были таковы, что он не смог бы обратиться к учителю с жалобой на школьного товарища. Его уверенность в себе и самоуважение восстали бы против такого поступка». Оливер, как и Сара, отмечал независимость Джея и его склонность отказываться от помощи. «Если его отправляли к доске решать задачу, он оставался там всю лекцию, а не просил решения». [67]