Чтение онлайн

После закрытия кожевенного завода, где он шесть дней в неделю в течение двух десятилетий активно работал управляющим, Пратт посвятил часть своего вновь обретенного свободного времени политике. После работы мировым судьей и городским управляющим он два срока заседал в Конгрессе, а в 1848 году был выдвинут демократами на пост губернатора Нью-Йорка, от чего отказался. Занимая государственные должности, Пратт продолжал служить в местном ополчении, в котором со временем дослужился до звания полковника. (В 1825 году он командовал бригадой, которая сопровождала Лафайета в город Катскилл во время триумфального турне французского генерала по Соединенным Штатам). Обладая огромной любовью к военной истории, Пратт, как известно, проводил долгие воскресные дни, воспроизводя со своими людьми знаменитые сражения: Пратт всегда командовал, играя Наполеона или другого вероятного генерала.

Хотя в профессиональной деятельности Пратту сопутствовала большая удача, его личная жизнь была сопряжена с трагедией. Всего за восемнадцать лет он похоронил трех жен — сестер Бэду и Эстер Дикерман, а затем Эбигейл Уотсон. Абигайль прожила достаточно долго, чтобы подарить полковнику троих детей, один из которых умер в младенчестве. Сестра Эбигейл, Мэри, на которой полковник женился в 1838 году, вырастила оставшихся в живых сына и дочь Пратта, ловко перейдя от роли тети к роли матери. После смерти Мэри в 1868 году престарелый Пратт женится еще раз. В 1869 году, за два года до смерти, семидесятидевятилетний старик взял в жены Сюзи Гримм, двадцативосьмилетнюю секретаршу из офиса манхэттенского торгового журнала Shoe and Leather Reporter.

Как и многие люди, добившиеся больших успехов, Пратт был несколько эксцентричен и обладал мощным эго. Когда в 1843 году он вложил 50 000 долларов и открыл свой собственный банк, на всех банкнотах было его изображение. В том же году, когда через город проезжал странствующий каменотес, Пратт нанял его, чтобы тот вырезал его профиль на массивном скальном выступе в пятистах футах над богатой долиной реки Шохари. Как только это было сделано, художник принялся высекать различные эмблемы из жизни Пратта: его любимую лошадь, дерево болиголов, кожевенный завод, герб Пратта и так далее. Пратт даже поручил ему вырезать царственную гробницу, которая осталась незавершенной, когда в камеру начала просачиваться вода. (Спустя много лет после первоначальных работ Пратт профинансировал другие работы по резьбе на этом месте в память о своем сыне, Джордже Уотсоне Пратте, офицере армии Союза, который умер через неделю после ранения во втором сражении при Манассасе, также известном как Булл-Ран). «Скалы Пратта» сохранились и по сей день, возвышаясь над шоссе 23 на восточном подходе к деревне, которую Пратт так любил.

Джей Гулд впервые столкнулся с Праттом, который был старше его на сорок шесть лет, летом 1852 года, когда Гулд работал над картой округа Ольстер, где Пратт и один из его многочисленных партнеров контролировали кожевенный аванпост Самсонвилль. В январе 1853 года, когда проект по Ольстеру был завершен, Гулд написал Пратту, которого он явно стремился привлечь к сотрудничеству, с предложением, чтобы полковник заказал аналогичную карту округа Грин. Пратт отказался финансировать этот проект, но выразил свое впечатление от Гулда и пообещал, что будет иметь его в виду для будущих работ.

В 1890-х годах Дж. У. Маклари вспоминал прохладное, пропитанное дождем весеннее утро 1856 года, когда «пожилой седовласый мужчина, высокий, прямоходящий, в сапогах и шпорах, с голенищами выше колен, с головы до ног забрызганный грязью», приехал в Роксбери и громко попросил позвать Гулда. «Он представился полковником Праттом [и сказал, что хочет, чтобы мистер Гулд провел обследование его фермы]» [119] . В последующие недели Гулд не только обследовал акры земли Пратта в Праттсвилле, но и пытался быть полезным в других отношениях, в какой-то момент предложив написать биографию кожевника. О том, как Пратт отнесся к этой идее, ничего не известно, но книга так и не появилась.

Однако Пратт, похоже, нанимал Гулда для написания некоторых других вещей, например, речей и важных писем. Как рассказывала сестра Гулда Бетти своей дочери вскоре после смерти Джея: «Знаменитая речь, которую полковник Пратт произнес перед сельскохозяйственным обществом — если я правильно помню, в Кингстоне, — была написана твоим дядей Джеем. Полковник заплатил ему за нее. В то время все удивлялись, что он [Пратт] способен на такую речь. Все газеты в то время цитировали ее и отмечали мудрость автора». Бетти вспомнила, как Джей читал черновик речи — на тему лошади как рабочего животного — вслух ей и их отцу в жестяной лавке, а Джон Берр Гулд сделал несколько предложений о дополнениях, «которые [Джей] сделал в виде интерлиньяжа, а затем переписал ее…Ваш дядя писал и другие вещи для [полковника Пратта] — множество». [120] По словам друга Джея Питера Ван Амбурга, Пратт заплатил Гулду сто долларов только за речь в Кингстоне, и это в то время, когда средняя зарплата за восьмичасовой рабочий день составляла один доллар. [121]

Но целью Джея было не стать высокооплачиваемым писателем-призраком или секретарем Пратта. Его воодушевили рассказы Джорджа Нортропа о кожевенном деле. Он также знал, что Пратт сам инвестировал в район Олденвилл в Пенсильвании еще в 1849 году. Опираясь на эти сведения, Гулд попытался заинтересовать Пратта в открытии еще одного кожевенного предприятия. Джей сказал, что считает перспективными еще нетронутые участки болиголова, которые, по слухам, скрываются между реками Лехи и Делавэр в округе Лузерн штата Пенсильвания. Он сказал Пратту, что не только содержание этих лесов кажется идеальным, но и недавно построенная железная дорога Delaware & Lackawanna Railroad предлагает выгодный и доселе недоступный путь для доставки сырых шкурок и готовой кожи для подошв в дикую местность Поконо и обратно. (Значение железной дороги Delaware & Lackawanna не осталось незамеченным для Пратта, который в 1847 году лично выделил 10 000 долларов на субсидирование строительства железной дороги на реке Гудзон, по которой он впоследствии доставлял свою дубленую кожу в Манхэттен).

Поручив Пратту изучить возможности, Гулд в начале августа отправился в Поконос. Там он несколько дней ходил по лесу, имея при себе компас и некоторые геодезические приборы, пока — к своему ликованию — не нашел то, что искал. Через неделю Гулд отвез Пратта на место и показал старику обширные просторы, на которых доминировали болиголов и ольха, насколько хватало глаз. Убедившись в этом, Пратт тут же заключил с предприимчивым молодым человеком, мечтавшим о великих делах, соглашение о партнерстве 50 на 50.

Они были странной парой. Пратт был высоким, старым и преуспевающим. Джей был невысоким, молодым и голодным. Контракт между ними уже не сохранился, и его точные условия неизвестны. Но можно сделать разумные предположения. Основным вкладом Пратта в предприятие должны были стать его опыт и капитал, в то время как Гулд должен был вложить свою молодую энергию. В письмах Пратт ясно дал понять, что повседневная ответственность за операцию, в которую он в конечном итоге вложит до 120 000 долларов, будет принадлежать Джею и только Джею. Пратт будет доступен для консультаций и советов. Он отвечал на все вопросы о том, как организовать и управлять заводом, приобретать шкурки и продавать готовую кожу. Но именно Джею предстояло воплотить задуманное в жизнь.

В том же месяце Гулд купил участок для кожевенного завода на берегу реки Лехай. Он также договорился с местными землевладельцами о снятии коры с их деревьев. В начале сентября он привлек около пятидесяти рабочих и приступил к расчистке земли. Согласно собственному отчету Гулда, подготовленному для его старшего партнера, он лично срубил первое дерево, а затем руководил его распиловкой на доски для первого строения кожевенного завода — кузницы. Свою первую ночь в лесу Гулд провел на подстилке из сучьев болиголова под навесом недавно поднятой крыши кузницы. Через четыре дня Джей и команда закончили строительство общежития — грубого, но большого, способного вместить всех желающих. В знак посвящения грубоватые рабочие дружно поприветствовали своего маленького, но популярного начальника и приняли предложение о том, чтобы впредь это место называлось Гоулдсборо. Сообщив об этом Пратту, Джей поспешно добавил: «Затем трижды от души поаплодировали достопочтенному Зейдоку Пратту, всемирно известному Великому американскому фермеру, и более горячего отклика, я уверен, эта долина еще никогда не видела». [122]

В частном порядке Джей, которому еще не исполнился двадцать один год, наверняка был очень доволен. Прадед Мор основал Моресвилл. У Паленов был свой Паленвилль, а у Пратта — свой Праттсвилль. Как могло понятие «Гоулдсборо» не понравиться мальчику, который всегда так усердно трудился, мальчику — теперь уже мужчине, — который наконец-то добился успеха в мире?

В самом начале своей деятельности отношения между Праттом и Гулдом были похожи на отношения опытного мудреца, наставляющего и воспитывающего благодарного, даже обожающего ученика. Поначалу Джей, кажется, искренне приветствовал постоянный поток советов, инструкций и подсказок, который шел из Праттсвилла. «Я очень обязан вам за все ваши предложения», — поделился Джей с Праттом в канун Рождества. «Я нахожу их хорошим словарем». [123]