Тень Галилеянина
Шрифт:
На том меня отпустили. Я снова был в своей камере. Теперь мне оставалось одно: ждать! Сколько дней еще пройдет, пока они соберут информацию обо мне? Говоря откровенно, в самом исходе дела я не сомневался. Я происходил из уважаемой семьи, известной своей дружбой с римлянами. Но было и кое-что, внушавшее мне опасения: о чем еще рассказал им Тимон? Хватило ли у него ума не проболтаться насчет Вараввы? Видеть он его никогда не видел. Но он мог слышать разговоры. Если наружу не выплывет моя связь с Вараввой, вряд ли со мной может случиться то-то плохое – если только не выплывет!
Меня мучило дурное предчувствие. Собственная судьба виделась мне предвестником страшных бед, в недалеком будущем должны были обрушиться на весь наш народ. Напряженность в отношениях между евреями и римлянами, которая привела к демонстрации против Пилата, будет только возрастать – пока не выльется в открытое восстание против господства Рима. Несказанные бедствия ждут тогда нашу страну – бедствия, связанные с войной и порабощением. [9] По сравнению с грядущим несчастьем, моя собственная беда, мой арест, казался мне пустяком. Но в этом я находил лишь слабое утешение. В темном застенке Пилата ожидание тянулось для меня бесконечно. Это было трудное время.
9
Тень войны действительно часто нависала над страной. Когда император Гай Калигула пожелал в 40 г. н. э. установить свою статую в храме, многие евреи взялись за оружие. Войну предотвратила лишь внезапная смерть императора в январе 41 г. Крупное восстание началось в 66 г. н. э. После первых поражений, нанесенных восставшими сирийскому легату Цестию Галлу, Веспасиан и Тит предприняли против них последовательно два похода, в результате чего бунт был подавлен. В 70 г. н. э. был взят Иерусалим, в 73 (или 74) пала Масада, последний оплот восставших. Иосиф Флавий участвовал в событиях этой воины сначала в качестве одного из руководителей еврейского восстания, а после того как попал в плен, – в лагере римлян. Впоследствии он написал об этих событиях большое сочинение «De bello judaico» (Иудейская война).
Многоуважаемый господин Кратцингер,
Большое спасибо за Ваш отзыв о первой главе. Вы не можете понять, какое отношение описываемые в ней события имеют к Иисусу. Прошу Вас, подождите немного! Если до Иисуса мне понадобилось сначала нарисовать исторический фон, то тут я всего лишь следую своему долгу историка, стараясь сделать историческое явление понятным из его контекста. Для Иисуса такой контекст – это общественная и религиозная жизнь евреев.
Здесь Евангелия представляют картину лишь с одной стороны. Они написаны в ту эпоху (около 70– 100 г. н. э.), когда из внутриеврейского движения за обновление, сплотившегося вокруг Иисуса, возникла религия, которая впоследствии вступила в соперничество с религией, породившей ее. Евангельский текст часто дает искаженную картину иудаизма. Поэтому из него читатель Библии не может получить ясного понимания того, насколько глубоки корни, связывающие Иисуса с иудаизмом.
Евангелия, кроме того, представляют дело так, словно бы фигура Иисуса стояла в центре тогдашней истории Палестины. С исторической точки зрения, однако же, Иисус был явлением второго порядка. Начав изучать историю Палестины первого века нашей эры, мы далеко не сразу встречаем его следы. Этим опытом историка я и хочу поделиться с читателем. Но Вам я даю слово: в моем романе еще будет много следов, ведущих к Иисусу.
Из Вашего письма я понял, что окончательно свое мнение о моей книге Вы сможете сформулировать только тогда, когда прочтете больше. Должен ли я из этого сделать вывод, что могу посылать Вам и следующие главы? Я тем временем как раз успел закончить вторую.
С пожеланиями всего наилучшего,
Глава II
Шантаж
Плохо было то, что я никому не мог сообщить о своем аресте. Кто вообще знал о нем? Разве моим родителям могло прийти в голову, где я? Удалось ли Малху пробраться домой? Сидел ли Тимон в противоположном конце моего подвала? Мне рисовались мрачные картины. Сколько еще евреев держат они здесь? Скольких из них они пытали, скольких убили? Сколько людей просто исчезли неизвестно куда? И что будет со мной?
В этой дыре, куда не проникали солнечные лучи, а из звуков доносились только шаги стражи, я скоро утратил всякое чувство времени. Эта темница походила на склеп, и в этом склепе я был заживо погребен. В спертом воздухе был разлит смертный страх. В отчаянии обратился я с молитвой к Богу:
«Господи Боже наш, рассуди меня, ибо невиновен я. Я возложил на Тебя надежду мою. Искуси меня, Господи, испытай меня. Ты знаешь меня лучше, чем я сам себя знаю. Защити меня перед их судом, против лживых обвинений и наветов. Охрани меня от интриг их тайной полиции! Я не водил дружбы с власть имущими. Я презираю тех, кто презирает человеческую жизнь, для кого она – грязь, кто бросает нас в тюрьму, кто унижает нас и глумится над нами. Не дай мне погибнуть от их руки! На их руках кровь. Подкупом составляют они себе богатства, В шантаже проявляют они свою власть. Кто говорит против них, пропадает в их подвалах! Кто восстает, того убирают с дороги! Боже, дай мне снова увидеть Твой дом, где пребывает Твое Величие. Вызволи меня из рук этих убийц. И я восхвалю и прославлю Тебя в собрании!». [10]10
По мотивам Псалма 25.
Я вел счет дням по скудным пайкам, которые мне через равные промежутки подсовывали под дверь. Прошла неделя. Ничего не происходило. Прошла вторая неделя. Она показалась мне годом. Наконец, где-то в середине третьей недели меня повели наверх.
Неужели выпустят? Во мне проснулась надежда. Сначала шли бесконечными коридорами. Потом меня втолкнули в просторный зал. Я стоял, ослепленный светом, лившимся в окна. Когда глаза понемногу стали привыкать, я начал различать подробности. Передо мной на высоком помосте стояло судейское кресло. В кресле сидел небольшого роста человек. На нем была дорогая белая тога с пурпурной каймой. На пальце блестело золотое кольцо – знак того, что человек этот был римский всадник. Солдат, приведший меня сюда, прошептал: «Префект». Итак, передо мной в судейском кресле сидел сам Понтий Пилат, префект Иудеи и Самарии. [11]
11
Найденная в Кесарии надпись Пилата показывает, что он носил звание «префекта», а не прокуратора. Оба этих звания часто носили представители всаднического сословия. Всадником считался каждый римский гражданин, имевший имущество на 400 000 сестерциев. Выше всадников стояли сенаторы, минимальное состояние которых составляло миллион сестерциев. Эти цифры относятся к I в. н. э.
Допрос в высшей инстанции. Здесь должна решиться моя судьба. Только бы не всплыло ничего, связанного с Бараевой!
Когда я вошел в зал, Пилат просматривал какой-то свиток. Два солдата личной стражи стояли один слева, другой справа от него. Писец вел протокол. Не поднимая глаз от свитка, Пилат заговорил:
– Андрей, сын Иоанна! Я прочел протокол твоего допроса. Ты утверждаешь, что примкнул к демонстрации моих противников случайно. Тем временем мы собрали о тебе некоторые сведения. Мы узнали очень много. Почему ты скрыл от нас такие важные вещи?
– Кроме того, что я сказал, мне не приходит в голову ничего, что могло бы считаться важным, – с запинкой ответил я.
– И тем не менее это важно.
– Он равнодушно посмотрел на меня и тем же невыразительным голосом продолжал:
– Твоя биография неполна.
– Не знаю, что еще могло бы заинтересовать римские власти.
– Где ты был, после того как закончил обучение в грамматической школе? [12]
Ага, вот оно что! Когда-то давно один человек сказал мне: говори полиции правду, но как можно меньшую часть правды. Поэтому я сказал:
12
Грамматические школы были тесно связаны с гимнасиями (которые первоначально служили только для занятий спортом). Они существовали во всех эллинистических городах Палестины. В Птолемаиде царь Ирод Великий сам приказал построить гимнасий (И. Ф. Война 1,21,11 = 1.422). Что гимнасий существовал и в Сепфорисе, можно только предполагать. Во всяком случае в городе был (быть может, в более позднее время) театр, то есть учреждение, также тесно связанное с эллинским образованием. В иудаизме в те время определенно уже существовали школы Торы (Закона). Первосвященник Иисус, сын Гамалиила, провел реформу еврейского школьного образования, очевидно, ок. 63–65 гг.
– Я жил в пустыне у одного отшельника, некоего Ванна. Я пробыл с ним год.
– Вот как. И там ты просто вел отшельническую жизнь и больше ничего?
– Я хотел найти путь к истинной жизни. Я изучал Закон нашего Бога.
– Почему ты умолчал об этом?
– А зачем мне было упоминать этот год? Это имеет отношение исключительно к религии.
– Эта твоя «религия» допускает также и другие толкования. Во-первых: ты провел целый год у повстанцев. Во-вторых: тебя схватили во время демонстрации против римского префекта. В-третьих: демонстрация эта направлялась подстрекателями из подполья.
– Так что, это я – подстрекатель и провокатор? Чушь!
– Но этого нельзя исключить.
– Я ушел в пустыню, чтобы в одиночестве поразмыслить. Не всякий, кто на время отказывается от обыденной жизни, обязательно мятежник и террорист. Я сторонник мира.
– Ты не сказал о времени, проведенном в пустыне. Это подозрительно.
Меня бросило в пот. Волосы прилипли ко лбу. Моя одежда источала зловоние. Три недели я был лишен возможности ее сменить. Мне ни разу не дали помыться. Наверняка я являл собой поистине жалкое зрелище. Но и в душе моей, как и во внешнем облике, царил полнейший разлад. Я и правда – подобно многим другим – поселился в пустыне из религиозных побуждений: чтобы там, в тишине оазиса, осмыслить свою жизнь и спросить у Бога, чего он ждет от меня. [13] Но это было не все – там же познакомился я и с Вараввой. Неужели Пилат об этом узнал? Но он только повторил:
13
Примером того, что юноши из состоятельных семей уходили с религиозными целями в пустыню, может служить сам Иосиф Флавий. В своей «автобиографии» («Жизнеописании») он рассказывает, что после изучения различных религиозных направлений в иудаизме он, будучи не удовлетворен ими, ушел на три года к пустыннику Банну, который питался дикими растениями и часто совершал религиозные омовения (очевидно, в Иордане) (И.Ф. Жизн. 2 = 11 сл.).
– Все это очень и очень подозрительно!
– Что угодно покажется подозрительным, если не доверять человеку. Честное слово, я случайно оказался среди демонстрантов. Моя совесть чиста. Поэтому я и не пытался бежать, как другие, – продолжал я стоять на своем.
Пилат по-прежнему сохранял полное равнодушие. Что ему от меня нужно?
– Я мог бы назначить судебное разбирательство, – помолчав, сказал он.
– Судьям придется признать меня невиновным!