Чтение онлайн

– Вероятно. Но тебя еще можно отправить в Рим для дальнейшего дознания.

– И там меня тоже признают невиновным.

– Да, но на это уйдет два года. Два года тюрьмы тебе обеспечены! – он поднял на меня глаза и многозначительно улыбнулся.

К чему же он в конце концов клонит? Не мог же он всякого, кто покажется подозрительным, отправлять в Рим! Тогда половину населения Палестины пришлось бы погрузить на корабль. С другой стороны, ясно было, что Пилат в состоянии мне повредить – неважно, буду я признан виновным или нет. Тут он заговорил снова:

– У меня есть к тебе честное предложение. Тебя прямо сейчас отпустят, если ты согласишься собрать для нас кое-какие сведения о некоторых религиозных движениях в стране.

– Это шантаж!

Все во мне клокотало от возмущения и негодования. Я едва удержался, чтобы не плюнуть Пилату в лицо. Этот человек пытался бесстыдно шантажировать меня, а еще говорил о честности!

– Скажем так, это – сделка, в которой одинаково заинтересованы обе стороны.

– Я не желаю быть шпионом.

– Вряд ли нам обязательно произносить такие громкие слова, как «шпион». То, что я предлагаю тебе, давай лучше будем называть «сбором информации». Ты не должен будешь ни указывать на кого-либо, ни доносить.

Сколько цинизма было в словах Пилата! Как будто я не знал, что это все равно что донос – передавать римлянам сведения, что какая-то группа людей мыслит не так, как хотелось бы римским властям! Я взял себя в руки и сказал как можно спокойнее:

– Мне не удастся объяснить своим землякам разницу между «шпионажем» и этим вашим «сбором информации».

– Ты будешь нашим… – он слегка наклонил голову набок. Потом, очевидно, найдя нужное слово, продолжил: – нашим советником по религиозным вопросам.

Я промолчал.

– Ладно, как хочешь! Тогда сейчас мы заводим на тебя дело и пристально исследуем твое пребывание в пустыне или где ты там еще был!

– Значит, все-таки шантаж!

Так как же, разнюхал Пилат что-нибудь о моей дружбе с Вараввой или нет? На что он способен? О нем ходили нехорошие слухи. Поговаривали о насилии, о жестоком обращении с людьми. Разве не в его силах сделать так, чтобы я просто исчез? Или в любую минуту организовать против меня ложные показания? Разве не мог он под пыткой заставить меня признаться в чем угодно? А если я соглашусь? Но пока что я изо всех сил гнал от себя такие мысли.

– Андрей, ты возмущен, и я тебя понимаю. Ты еще молод. Но я за свою долгую жизнь научился тому, что люди редко сами делают что-либо полезное. Им все время приходится помогать.

Его голос звучал все так же отстраненно и трезво, как и в начале нашего разговора. Создавалось впечатление, что моя личная судьба совсем не трогает его. Ему, казалось, и правда все равно, соглашусь я принять его предложение или нет. И от этого мне становилось страшно.

– Ладно, можешь называть это шантажом. Но попробуй все же взглянуть на дело моими глазами: я отвечаю за мир и порядок в этой стране. Это трудная задача. Почему? Потому что мы, римляне, сами не желая того, все время оскорбляем ваши религиозные чувства. Возьмем, к примеру, историю с водопроводом. Моя идея заключалась в том, чтобы наладить наконец-то нормальное снабжение Иерусалима водой. Я собирался поручить это своим лучшим архитекторам и строителям, Но тут выяснилось, что средств для финансирования недостаточно. Знающие люди объяснили мне, что водоснабжение в Иерусалиме финансируется из храмовой казны. [14] В ней полно денег. Каждый еврей ежегодно вносит в нее храмовый налог. И вот я имел дерзость подумать, что расходы на строительство водопровода можно покрыть за счет Храма. В полном соответствии с вашими законами. И что же? Группка благочестивых фанатиков почуяла недоброе. Бросили клич: «Не дадим чистых денег нечистому Пилату! Ни копейки из храмовой казны римлянам!». Словно речь о том, чтобы изъять деньги на безбожные дела! Как будто никто и не собирался потратить их на водопровод, от которого и Храму, и всему Иерусалиму только польза! Зато теперь мы, римляне, снова выглядим бездушными захватчиками, попирающими законы вашей религии, – и ведь, подумать только, даже на храмовую казну покусились!

Вот как, значит, получилось с его водопроводом. Он хотел привлечь к себе симпатии и добился противоположного. А я, выходит, должен теперь ему помогать? Вести для него более успешную пропаганду? Волнение, которое послышалось было в голосе Пилата, сразу же улетучилось, когда он заговорил снова:

– Затея обернулась неудачей. Но, несмотря на подобные неудачи, мы должны и дальше делать все, чтобы на этой земле утвердился мир. Для этого есть предпосылки. И уверенность вселяют в меня две вещи. В первую очередь, проверенные временем принципы римской политики в отношении покоренных народов. Секрет своего успеха здесь мы видим в умении превращать вражду в дружбу. Ибо есть ли у римского народа более надежные союзники, чем те, кто были раньше его злейшими врагами? Чем бы сегодня была империя, если бы дальновидность не слила воедино победителей и побежденных? [15] А евреи не всегда были нашими врагами. Напротив: именно в качестве наших союзников вы освободили себя из-под власти сирийских царей. [16] С нашей помощью вам удалось тогда сохранить свою самобытную религию и культуру. Только позднее, когда уже соседи попросили у нас защиты от ваших посягательств, вы оказались под нашей властью – и как раз вовремя, потому что мы смогли воспрепятствовать гражданской войне, которая вот-вот готова была разразиться и которая ввергла бы вашу страну в пучину бедствий. [17] Но даже в этих условиях мы сумели сохранить вашу религию в неприкосновенности! Такова будет наша политика и впредь: уважение к вашей религии, вашему богу, вашим обычаям и вашим маленьким слабостям. Мы уважаем и то, чего не разделяем. Единственное, чего мы ждем, – это чтобы и вы со своей стороны уважали то, что свято для нас, чтобы и вы относились с пониманием к тому благоговейному трепету, который наши солдаты испытывают перед императором, и позволяли каждому поклоняться его богам. Уважение должно быть взаимным.

И мое второе соображение. Из бесед с вашими главными священниками я знаю, что вы в принципе принимаете наше правление. Бог уже давно позволил, чтобы власть над вами имели другие народы: вы были под вавилонянами, под персами и под греками, – так отчего же теперь не покориться римлянам, которые гораздо скорее готовы идти навстречу покоренным народам, чем все мировые державы до них? Вы говорите: «Все, что происходит, управляется тем единым Богом, которого почитают в Иерусалиме».

Он замолчал, словно хотел дать мне время подумать.

– А это значит, что вы должны признать: ваш бог пожелал, чтобы ту независимость от сирийцев, которую вы с нашей помощью получили, вы теперь из-за нас же и потеряли. [18] Нет никаких причин, почему еврейский народ не может признать нас властелинами мира – тем более что мы согласны считаться с тем, что, в отличие от прочих народов Востока, вы не можете почитать императора как бога.

Так что в принципе здесь могло бы и не быть особых проблем. Однако на деле мы сталкиваемся с большими сложностями. В первую очередь такая вещь: то, что нам говорят ваши первосвященники, не всегда совпадает с тем, что движет народом. Судя по всему, именно сейчас в вашей религии многое меняется. В народе идет брожение. Все время возникают новые течения и новые идеи. Пророки и проповедники ходят по стране. Нам трудно разобраться в новых движениях. Вашим первосвященникам немногим легче. На некоторые слои населения они и вовсе утратили влияние. Но как раз от этих слоев и зависит стабильность в стране! Нам нужны сведения о них. Мы готовы, если на то пошло, отнестись с пониманием к их религиозным чувствам и не прибегать без необходимости к крайним мерам. Но для этого нам нужно знать, что происходит в народе. Советчиков в том, что касается официального иудаизма, у нас достаточно. Нам нужен кто-то лучше осведомленный о настроениях в народе. Только в этом случае, располагая дополнительной информацией, мы сможем разрешать конфликты в самом зародыше.

– Но почему вы выбрали для этого именно меня?!

– Ты образован. Ты говоришь и на нашем, и на их языке. Ты разбираешься как в вопросах иудаизма, так и в нашей религии. Ты происходишь из семьи, сочувственно настроенной к римлянам. Ты не фанатик. Ты сторонник мира. Одно то, что у вас в пристройке стоит маленькая статуя божества, располагает в вашу пользу. Я уже давно велел найти такого, как ты. Ты – именно тот, кто нам нужен!

– Но я не хочу!

Я и в самом деле не хотел. Для меня это была бы невыносимая двойная игра. Моя дружба с Вараввой и моя работа на римлян: как прикажете привести их к общему знаменателю? Так легко можно попасть между двух стульев. Пилат же спокойно сказал:

– Подумай: в любом случае, тебе это с рук не сойдет. Даже если тебя оправдают. Мне стоит лишь обмолвиться в Кесарии, что мы подозреваем тебя в связях с террористами. Вряд ли это пойдет на пользу твоей торговле. Ты разоришься. И твой отец тоже.

Шантаж, в чистом виде шантаж! Я поймал себя на том, что мной овладевает глубокое чувство презрения. У власть имущих все сплошная тактика. Один голый расчет. Их истинные чувства и точка зрения всегда остаются в тени. Ясно только одно, что они всегда стремятся удержаться у власти! Угадал ли Пилат мои мысли? Он заговорил снова:

– Попробуй найди в этой стране человека, который что-то сделает для нас без шантажа! Ты, скорее всего, считаешь меня страшным человеком. Вот и другие тоже принимают меня за чудовище. Недавно я слышал, что александрийские евреи так говорят о моем правлении; что это, дескать, сплошная цепь подкупов, насилия, разбоя, злоупотреблений, оскорблений, казней без суда и следствия, беспрерывных и невыносимых жестокостей. [19] Признаю: ради мира я иду на многое. Но все-таки не такое же я чудовище!