Чтение онлайн

И все же — заперта.

Сначала волной окатило раздражение. Потом начала нарастать липкая тревога. Вскоре девушка почувствовала нечто близкое к истощению, словно все вокруг высасывало физические силы.

Комната была прекрасна, но ее визуальная прелесть начала трескаться, уступая место правде в ее не самой привлекательной форме. Орнаменты на стенах и мебели повторялись, как страшные заклятия. Тени оживали в углах. Пространство сжималось и давило.

Свет за окном менялся: серебро, золото, алый багрянец заходящего солнца. Все происходило беззвучно.

Никто так и не пришел.

Ни еды. Ни вежливого напоминания о правилах дома. Ни голоса. Ничего. Как будто весь дом вымер. Или следил молча и издалека.

Аделин сидела на полу, облокотившись о кровать. Глаза смотрели в одну точку, как будто старались пробить стену между мирами.

Ей стало не по себе. Не страшно, хотя именно страх был бы уместен., но его не было. Было только ощущение странной нереальности, в которой она начинала тонуть.

Словно ее вырезали из времени и поместили в прозрачный кокон. Словно кто-то дал ей шанс на признание вместо побега.

Девушка прикрыла глаза, прижалась лбом к прохладному дереву кроватной спинки. И едва слышно прошептала:

— Что я делаю?

Ночь спустилась незаметно, как черный шелк, что тихо ложится на плечи. И только когда за окном окончательно угас последний отсвет, Аделин осознала, сколько времени прошло. Один день. Лишь часть коротких суток. А ей чудилось, будто она томится здесь вечность.

Девушка вновь подошла к двери, обхватила холодную, как зимняя вода, латунную ручку и дернула. Напрасно. Потрогала замок точно так же, как делала утром. И во второй раз. И в третий. С тем безмолвным упрямством, с каким просят о чуде. Может, ее забыли. По неосторожности. По недосмотру. Может, дверь отворится сама.

Но все было недвижимо и мертво, словно грозя пойманную в клетку девушку тоже сделать мертвой.

Закричать она не смела. Гордость, как верная служанка страха, стискивала горло.

Ведь Аделин сама ступила за порог.

Сама решила остаться.

Сама проигнорировала предупреждение.

Теперь же все вокруг казалось безумием, слишком бесшумным, слишком утонченным, но от того не менее странным. Ее поместили в изолированную часть замка, зачахшую в оковах забвения и грозящую самой Аделин забвением. Дом не жил, но и не умирал. В нем ничего не происходило. И в этой идеальной неподвижности крылась пугающая угроза, как в шахматной партии, где враг замирает, позволяя тебе сойти с ума в предчувствии следующего хода.

Аделин сидела в кресле. Потом на полу. Потом вновь в кресле.

Ходила взад-вперед, считая шаги.

Прислушивалась к себе. К тишине. К тому, что могло быть за стенами.

Свет свечей жег глаза, как соль. Их стало трудно держать открытыми, но сон не приходил.

Она не спала. Не в ту ночь.

Даже не задремала.

Когда тонкие стрелки часов, появившихся в комнате вместе с другими необходимыми для жизни предметами, замерли на трех, она подошла к двери в последний раз. Ткнулась в нее лбом.

— Пожалуйста, — выдохнула едва слышно.

И тут же прикусила губы, словно запоздало раскаялась в своей слабости.

Она снова опустилась на пол, обняв колени, уставилась в темноту.

Как просто, как стремительно можно, оказывается, сойти с ума. Спасительное утро никак не наступало.

Свет не менялся за плотной тканью штор. Свечи не догорали. Время застыло, вязкое, как кровь, липкое, как мед, вечное, как древнее проклятие, запечатанное в стенах этого дома.

Аделин не сразу поняла, что пугает ее больше всего: не сама тьма, но вечность, сокрытая в ней.

Будто ночь отреклась от любого движения.

Будто замок, впустив ее, рассек нити, прежде связывавшие девушку с внешним миром.

Аделин лежала на постели, не двигаясь. Тело ныло, как после долгого бега, глаза жгло от бессонницы, а под сердцем шевелилась серая царапающая душу паника, которой она не позволяла вырваться наружу.

«?Может, я умерла? — мелькнуло однажды. — Может, он просто забрал мою душу, и теперь я здесь навеки?»

Это казалось быстрой и справедливой карой за то, что она совершила.

«?Вот он, ад, — размышляла Аделин, свернувшись на постели, как дитя, глядя в недвижимую темноту. — Не огонь и не крики. Безмолвие. Бесконечная ночь. Одиночество. Память».

Отец тоже был частью этого ада, не желая отпускать дочь из оков ужаса.

Она резко села, сжав виски ладонями, словно пытаясь удержать мысли внутри.

«?Господи. Только бы не думать».

Но он снова был здесь.

В ее голове, в тенях на стенах.

В полутонах, которыми говорил Грей.

В самом дыхании замка, сомкнувшегося вокруг нее, как изощренная клетка, не с грубыми решетками, а с шелком и камнем, с шепотом и темнотой.

«?Он был чудовищем, — сказала себе Аделин. — Он получил то, что заслужил. Это не кара. Это… это…»

Но слов не было. Только пустота.

Она лишь хотела одного: чтобы пришло утро.

Но утро не спешило. А ночь, казалось, сгущалась за окнами, тянулась во времени с издевкой, с медленным удовольствием.

Когда Аделин почти смирилась — с замком, с тьмой, с безмолвием — за дверью раздался звук.

Скрип. Тонкий, неторопливый. Почти вкрадчивый.

Девушка замерла.

Сердце содрогнулось от болезненного облегчения, слишком резкого, чтобы быть радостью.

Она поднялась. Подошла к двери босиком, как к краю чего-то неведомого.

И прежде чем коснуться ручки, услышала голос:

— Могу ли я войти?

Он. Его голос. Все такой же ровный, такой же непроницаемый, как поверхность озера под луной.

— Вы заперли меня, — произнесла она холодно, не отворяя.

— Я предоставил вам отдых, — отозвался он с едва уловимой ноткой сожаления. — Но если это показалось жестоким, прошу прощения.

Она распахнула дверь резко, будто наносила удар.

Перед ней стоял Гидеон.

Безукоризненно одетый. Ни одной складки на темном сюртуке. Ледяная безупречность. Его взгляд задержался на ее лице чуть дольше, чем того требовал этикет или банальное приличие.

— Завтрак ждет вас, — сказал он. — Или нечто, что может именоваться завтраком в том времени, которое вы зовете утром.

— Которое не наступает, — с горечью отозвалась она.

— Иногда время упрямо, — ответил он, склоняя голову. — Особенно здесь. Но сегодня оно вновь повинуется порядку. Быть может, благодаря вам.