Чтение онлайн

– Более пяти лет назад. Он был в казармах, в местечке под названием Чамчамель, недалеко от Киркука.

– Да, он был там, - согласился Абдулла.
– Я писал ему туда. Что ты делал в таком месте?

– Я был там в командировке.

– От министерства образования?!
– недоуменно спросил Абдулла.

Я долго смотрел на Абдуллу. Мне было тяжело. Иногда мне нужно было кому-то доверять. Возможно, из-за этого и погиб Мухаммед.

– Я никогда не работал в министерстве образования. Эта история была ложью.

Абдулла недоуменно нахмурился.

– Перед тем как я расскажу остальное, - продолжал я, - ты должен обещать мне, как мой самый дорогой друг, что никогда и никому не скажешь того, что я собираюсь рассказать. Ради нашей с тобой безопасности. Это строго секретно.

Абдулла выглядел оскорбленным.

– Конечно, Миклеф, верь мне. Но в чем же дело?

– Ты наверняка помнишь, что, как-то утром, перед тем как я уехал в Багдад, меня забрали солдаты Республиканской гвардии.

– Да. Я очень волновался. Я думал, что тебя арестовали. Я помню, что после этого ты стал загадочно скрытным.

– На самом деле меня возили к Саддаму Хусейну.

– Что?
– невольно усмехнулся Абдулла.
– Ты встречался с Саддамом Хусейном?

– Это странная история. Мой зять, Акрам, которого ты знаешь, упомянул своему начальнику, что я похож на Саддама. Меня вызвали к нему, и... с тех пор я работаю у него.

Абдулла ещё улыбался, но глаза его расширились от изумления.

– Невероятно. Я с трудом могу поверить. И в чем состоит твоя работа?

Я заколебался вновь.

– Я подменяю его, - наконец ответил я.

– Ты его подменяешь?
– Абдулла недоверчиво покачал головой.
– Я слышал, что Саддам использует двойников, но думал, что это просто правительственная пропаганда. Ты появляешься на публике вместо него?

– Да. Садун говорил тебе, что в Чамчамеле он встречался с Саддамом?

– Говорил. Вернее, он сказал, что говорил с ним. Это был ты?

– Да.
– Я рассказал Абдулле большую часть того, что произошло с 1979 года.

– Что об этом думает Амна? Она вроде бы презирает Саддама.

– Ей не нравится ни он, ни его семья, но она понимает мою ситуацию.

– Разумеется, деньги её не интересуют, - заметил Абдулла, - но не находит ли она трудной такую двойную жизнь?

– Почему двойную?

– Ты же знаешь, что её отец был коммунист, как и все его дети. И Амна в том числе.

– Да, возможно, - отмахнулся я, - но Амна не активист.

– Ты уверен?

– Ты что думаешь, я не знаю, чем занимается моя жена?
– несколько раздраженно спросил я.

На самом деле я не был так уверен в пассивности Амны. Допустим, после рождения Салиха её ожесточенность по отношению к режиму приутихла. Сначала я относил это за счет послеродовой депрессии, однако, даже после того, как она оправилась и начала возвращаться к нормальной жизни, она больше не упоминала Саддама. Я надеялся, что материнство отвлекло её от политики, но позже у меня появились подозрения, что её терпимое отношение к Саддаму не означает бездействия. Однако Абдулла не стал развивать эту тему.

– Как там её братья?
– осведомился он.

– Я не так часто вижусь с ними, но уверен, что они ничего не знают.

Абдулла пожал плечами:

– Раз ты уверен, то это не мое дело.

Мысли о контактах Амны с ИКП вызывали неприятные ощущения. Я постарался не думать об этом.

Перед расставанием Абдулла заверил меня, что сохранит в тайне наш разговор, и попросил меня больше не пропадать так надолго. Я почувствовал себя очень виноватым, перекладывая часть своего бремени и на него, который ещё не оправился от пережитого горя.

– Держись, Абдулла. Если я понадоблюсь, ты знаешь, как связаться со мной, когда бы это ни было.

– Хорошо, но ты тоже будь осторожен. Ты заплыл в опасные воды.

– Я буду осторожен, - обещал я, но слова эти ничего не значили.

Когда меня привезли обратно в Багдад, я удивился, увидев огромную пробку, образовавшуюся из машин, двигавшихся в противоположном направлении. Поскольку иранцы продвинулись аж до Мехрана, повсюду носились слухи о сдаче города и народ спешно уходил на запад в сторону Иордана. Все больше распространялись слухи о заговорах и терактах, а поскольку ценой мира была жизнь Саддама, возрастало число иракцев, склонявшихся к тому, чтобы заплатить эту цену.

Мэр Багдада Самир Мохамед оказался вовлеченным в широко освещавшийся скандал в связи с делом английского бизнесмена Яна Рихтера. Из-за этого несколько недель мой зять Акрам, служивший у мэра, очень волновался.

Однажды вечером он зашел ко мне без моей сестры. Он очень нервничал, отказался от чая, предложенного Амной, и сказал, что хотел бы поговорить со мной наедине. Когда Амна вышла, он сразу заговорил о деле.

– Кто-нибудь спрашивал тебя обо мне?
– спросил он с дрожью в голосе.

– О чем ты?

– Микаелеф, ты, пожалуйста, со мной в такие игры не играй. С кем ты имел дело?

– Ни с кем, - твердо ответил я.
– Но скажи мне, имеешь ли ты какое-то отношение к истории с Самиром? Все же ты женат на моей сестре.

– Я ничего не сделал!
– заявил он, как мне показалось, не слишком уверенно.
– Но я... м-м... был другом Самира, а многие из тех, кто его знают, имеют сейчас дело с ребятами из госбезопасности.

– Если ты ни в чем не виноват, тебе нечего бояться.

– Я был его другом, а этого вполне достаточно для того, чтобы осудить меня!

– Возможно, это уже нельзя изменить, а я постараюсь тебе помочь. Но в чем они могут обвинить тебя?

– Есть кое-что, - грустно вздохнул Акрам.

– Что же?

На лбу его появились бисеринки пота.

– Ты должен поклясться, что никому не скажешь.

– Во имя Аллаха!
– я начинал терять терпение, - я же брат твоей жены, ты - отец трех моих племянниц. Разумеется, я никому не скажу. Что случилось?

– У меня есть пишущая машинка, - заявил он.

– Да ну?

– Да, у меня есть пишущая машинка, и она не зарегистрирована.

Я с трудом сдерживался, чтобы не расхохотаться. Недавно Саддам объявил, что хранение и использование пишущих машинок, принтеров и ксерокопирующих аппаратов, если они не зарегистрированы, незаконно. Иностранцы, включая журналистов, не могли более ими пользоваться. Его беспокойство выросло до такой степени, что он объявил смертную казнь для тех, кого уличили в публичных нападках на президента, партию Баас или Конституционную Ассамблею. Учитывая специфику законодательства Ирака, незаконное использование пишущей машинки могло быть истолковано как попытка оскорбления президента.