Чтение онлайн

Когда операция по извлечению дротика (во время которой Каллингворт беспрерывно стонал и корчился, словно от боли) была закончена, мой взгляд случайно упал на медаль, которую я выронил на ковер. Я ее поднял, намереваясь найти более приятную тему для разговора. На медали было вычеканено: «Джеймсу Каллингворту за спасение утопающих. Январь, 1879».

– Вот это да, Каллингворт, – воскликнул я. – Ты мне никогда об этом не рассказывал!

К нему тут же вернулось обычное радостное расположение духа.

– О чем? О медали? А у тебя что, такой нет? Я думал, у всех такая есть. Признавайся, ты просто хочешь быть не таким, как все, да? Это был мальчик. Ты представить себе не можешь, скольких трудов мне стоило сбросить его в воду.

– Ты хотел сказать, вытащить его из воды?

– Друг мой, ты не понимаешь! Любой может вытащить ребенка из воды. Сложность в том, как его туда засунуть. Это стоит медали. Потом, свидетели, своим я плачу по четыре шиллинга в день и кварту пива вечером выставляю. Ты же не можешь просто взять ребенка, отнести его на пирс и бросить в воду. С родителями придется выяснять отношения. Поэтому приходится набираться терпения и ждать, пока повезет. Я себе тонзиллит заработал, пока ходил по пирсу в Эйвонмуте, дожидаясь своего случая. Это был такой вялый и толстый мальчонка, он сидел на самом краю с удочкой. Я его так пнул в спину, что он улетел у меня, как птичка. Потом, когда я его доставал из воды, правда, возникли сложности, его леска у меня вокруг ног два раза закрутилась, но все закончилось хорошо, и свидетели нашлись. На следующий день этот мальчик пришел меня благодарить, он сказал, что совсем не пострадал, если не считать синяка внизу спины. Его родители с тех пор мне каждый год на Рождество связку куропаток присылают.

Я слушал эту чушь, держа палец в теплой воде. Закончив, он выбежал из комнаты за табакеркой, и с лестницы донесся его довольный хохот. Я все еще смотрел на медаль, которая, судя по многочисленным вмятинам, часто использовалась как мишень, когда почувствовал легкое прикосновение к руке. Это была миссис Каллингворт. Страдальчески сдвинув брови, она заглянула мне в глаза.

– Не нужно верить всему, что говорит Джеймс, – сказала она. – Вы ведь его совсем не знаете, мистер Манро. Чтобы его понять, нужно просто смотреть на вещи его глазами. Нет-нет, не подумайте, что он говорит неправду, просто у него такое живое воображение, он так увлекается смешными идеями, которые приходят ему в голову, что совершенно забывает о том, что о нем могут подумать люди. Мне очень больно видеть, мистер Манро, что единственный человек в мире, к которому он испытывает дружеские чувства, совершенно не понимает его. Когда вы молчите, на вашем лице написано все, что вы думаете.

В ответ я смог лишь кое-как, запинаясь, сказать, что мне очень жаль, если я составил себе ошибочное мнение о ее муже и что я очень высоко ценю некоторые его качества.

– Я видела, как хмуро вы смотрели на него, когда он рассказывал эту совершенно безумную историю про то, как он якобы столкнул в воду мальчика, – продолжила она, извлекая откуда-то из-за лифа сильно потрепанный листок бумаги. – Вот, почитайте, доктор Манро.

Это была вырезка из газеты, в которой рассказывалось о том, как все произошло на самом деле. Во-первых, это случилось зимой. Мальчик провалился под лед, и Каллингворт на самом деле вел себя как настоящий герой. Его самого вытащили на берег без сознания, он прижимал ребенка к себе так сильно, что их смогли разделить только после того, как он пришел в чувство. Едва я успел дочитать, как с лестницы послышались шаги, и она, торопливо спрятав вырезку на груди, снова превратилась в молчаливо-настороженную женщину.

Ну, разве этот человек не загадка? Если он заинтересовал тебя даже на расстоянии (а я не сомневаюсь, что твои реплики в ответных письмах – не обычное проявление вежливости), можешь себе представить, какое впечатление он производит при непосредственном общении. И все же я должен признаться, что меня не покидает ощущение, будто я живу рядом с каким-то капризным и раздражительным существом, которое может в любую секунду зарычать и даже укусить. Что ж, я думаю, мое следующее письмо не заставит долго себя ждать, и к тому времени я уже пойму, задержусь ли я тут надолго. Я был очень огорчен, узнав о недомогании миссис Суонборо. Ты же знаешь, как мне небезразлично все, что касается тебя. Мне тут все говорят, что я хорошо выгляжу, но мне кажется, я просто потолстел.

Дорогой Берти, я пишу эти строки на маленьком столике, который теперь стоит у окна в моей спальне. Сейчас все в доме спят, кроме меня, и не слышно обычного городского шума. Но мой мозг как никогда активен, поэтому я и решил, что лучше напишу тебе письмо, чем буду всю ночь ворочаться в кровати без сна. Мне днем часто говорят, что я выгляжу каким-то сонным, но природа уравнивает чаши весов тем, что частенько не дает мне заснуть ночью.

Ты когда-нибудь замечал, как успокаивают звезды? По-моему, это самая умиротворяющая вещь в природе. И я с гордостью могу сказать, что не знаю названия ни одной из них. Если бы они были классифицированы и на каждую был бы повешен ярлычок с названием, ореол романтики и чарующая сила загадки развеялись бы в одну секунду. Но, когда человек возбужден и взволнован, когда он охвачен своими ничтожными суматошными чувствами и бесконечно малыми бедами, нет ничего лучше, чем принять звездную ванну. Они такие большие, такие безмятежные и такие красивые! Глядя на них, я думаю о том, что пространства между планетами полны остатками разрушившихся астероидов, и, следовательно, возможно, даже там существуют такие вещи, как болезнь и смерть. Одного взгляда на ночное небо должно быть достаточно человеку, чтобы понять, насколько он незначителен… Все человечество – это что-то вроде мельчайшего порошка на поверхности одного из самых незначительных маховиков исполинской машины. Но в этом циклопическом механизме существует строжайший порядок, Берти. А там, где есть порядок, должен быть и разум, а там, где есть разум, должно быть и чувство справедливости. Я не сомневаюсь в том, что этот великий лежащий в основе всего Разум существует или что он обладает определенными неотъемлемыми свойствами. Понять это мне помогают звезды. Когда смотришь на них, кажется странным, что церкви здесь у нас все еще пререкаются по таким вопросам, как что больше угодно Всевышнему: чтобы на головы наших младенцев сразу после рождения выливали ложку воды или же нужно ждать несколько лет и погружать их в купель полностью. Это могло бы показаться смешным, если бы не было столь печальным.

Все эти мысли вызваны спором, который произошел у нас с Каллингвортом этим вечером. Он уверен, что человеческая раса ухудшается как умственно, так и нравственно. Он приводит в пример тупоумие, которое в молодом еврейском философе увидело самого Создателя. Я попытался доказать ему, что это не является доказательством вырождения, поскольку тот еврейский философ, по крайней мере, нес некую нравственную идею и поэтому находится на несравненно более высоком уровне, нежели античные мыслители с их материалистическим представлением о божествах. Его личные взгляды на природу Создателя кажутся мне куда более ярким примером вырождения. Он говорит, что, глядя на окружающую его жизнь, не видит ничего, кроме жестокости и безжалостности. «Или Создатель не всемогущ, или он не так уж всемилостив, – говорит он. – Либо Он может прекратить этот повсеместный ужас, но не хочет этого делать, и значит, Он не всемилостив; либо Он этого хочет, но это Ему не под силу, и тогда он не всемогущ». Это сложная дилемма для человека, который ищет ответы в логике и здравом смысле. Конечно, если обращаться к вере, выпутаться можно из любой ситуации. Мне пришлось прикрыться тем же щитом, которым ты, Берти, так много раз спасался от моих нападок. Я сказал, что дилемма эта возникла из-за того, что мы принимаем как данное, что то, что кажется нам злом, является ЗЛОМ. «Попробуй доказать, что это не так», – ответил на это он. – «Мы можем надеяться, что это не так», – сказал я. – «Вот если у тебя вдруг найдут рак преддверия привратника желудка {150} , посмотрим, что ты тогда скажешь», – выкрикнул он и повторял это каждый раз, когда я пытался возобновить спор.

И все же, при трезвом взгляде на эти вопросы, я действительно считаю: очень многое из того, что кажется нам наибольшим злом в жизни, при правильном восприятии вовсе таковым не является. Я уже пробовал обрисовать тебе свои взгляды на это на примере пьянства и распущенности. Однако в физическом плане, мне кажется, это еще более очевидно, чем в нравственном. Любое существующее зло физическое высшей точкой имеет смерть. Но, по моим наблюдениям, смерть сама по себе не является болезненным или ужасным процессом. Во многих случаях смертельная болезнь причиняет умирающему человеку не больше боли, чем ногтоеда {151} или воспаление десны. И часто те виды смерти, которые кажутся самыми страшными для наблюдателя, приносят меньше всего страданий тому, кто умирает. Например, человек попадает под поезд, и его разрывает на части, или человек падает с пятого этажа и превращается в мешок, набитый обломками костей и разбитыми внутренностями. Те, кому пришлось стать свидетелем этого, содрогаются от ужаса и начинают поносить провидение за то, что оно допускает подобное. И в то же время умерший, если бы можно было каким-то образом узнать его мнение, сказал бы, что ничего не помнит о случившемся. Мы, медики, знаем, что боль чаще всего сопровождает разные виды рака и заболевания внутренних органов, но всевозможные лихорадки, апоплексия, заражения крови, легочные заболевания, короче говоря, большинство серьезных болезней не причиняет больным физических страданий.

Я помню, как был поражен, когда первый раз наблюдал прижигание, которое проводили одному пациенту с больным позвоночником. Раскаленное добела железо крепко прижали к его спине без всякой анестезии. От вида этой операции и от тошнотворного запаха горелого мяса я едва не лишился чувств, меня чуть не вывернуло наизнанку. Но, к моему величайшему удивлению, на лице самого пациента не дрогнул ни один мускул. Когда потом я спросил у него об этом, он сказал, что процедура была совершенно безболезненной, и это подтвердил и хирург. «Нервные окончания подвергаются такому разрушению, – объяснил он мне, – что просто не успевают передать болезненные ощущения в мозг». Если это действительно так, как же быть со всеми теми мучениками, жертвами краснокожих и остальными бедолагами, о страданиях и стойкости которых мы наслышаны? Может быть, Божественное провидение не только не жестоко само по себе, но и не дает человеку быть жестоким? Попробуй сотворить какое-либо зверство, оно вмешается и скажет: «Нет, я не позволю, чтобы мое бедное дитя страдало», и тогда происходит омертвение нервов и летаргия, которая делает жертву недосягаемой для мучителя. Дэвид Ливингстон {152} в лапах льва должен был выглядеть как образцовый пример сил зла в действии, между тем сам он потом вспоминал, что испытывал скорее приятные ощущения, чем какую-то боль. Я совершенно уверен, что если бы новорожденный ребенок и только что умерший человек смогли сравнить свои ощущения, б'oльшим страдальцем оказался бы первый. Не зря ведь ребенок, только что появившись на этот свет, первым делом открывает свой беззубый рот и изо всех сил выражает недовольство.

Каллингворт сочинил притчу для нашей замечательной новой еженедельной газеты.

«Как-то маленькие сырные клещи завели спор о том, – написал он, – кто сделал сыр. Некоторые из них сказали, что они слишком мало знают, чтобы найти ответ на этот вопрос. Некоторые заговорили о затвердевании пара или о центробежном притяжении атомов. Кое-кто предположил, что появление сыра каким-то образом связано с тарелкой, но даже умнейшие из них не смогли догадаться о существовании коровы».

Мы оба, Каллингворт и я, считаем, что бесконечное находится вне пределов нашего восприятия. Единственное различие в наших взглядах заключается в том, что в устройстве вселенной он видит зло, а я добро. Все-таки во всем этом заключена великая загадка! Главное для нас – быть честными и уважать друг друга. Над крышей дома напротив я вижу выстроившиеся цепочкой звезды. Они подмигивают мне… хитро подмигивают глупому маленькому человечку с пером в руке и листом бумаги на столе, который силится понять то, что понять ему не дано.