Чтение онлайн

– Все понятно, Каллингворт, – сказал я. – Это ревматизм. Тебе придется немного полежать.

– Какое там полежать! – закричал он. – Меня сегодня ждут сотни людей. Друг мой, да если бы я даже лежал на смертном одре, я бы все равно встал и пошел туда. Я не для того создавал эту практику, чтобы позволить нескольким унциям молочной кислоты {171} разрушить ее.

– Ну что ты, Джеймс, создашь новую, – мягко проворковала его жена. – Ты должен делать то, что велит доктор Манро.

– Вот что, – сказал я. – И за тобой нужен уход, и практику твою нельзя бросать. Я готов взять на себя и первое, и второе. Но при одном условии: ты дашь слово делать то, что я буду говорить.

– Если уж меня нужно лечить, то кроме тебя, дружище, это делать некому, – сказал он, – потому что, если бы я даже лежал брюхом кверху на главной площади, тут никто бы не подошел ко мне. Местные врачи для меня готовы разве что свидетельство о моей смерти подписать. Точно, если бы они взялись меня лечить, они бы выписали мне соль со щавелевой кислотой. Но я все равно должен на работу съездить.

– Это исключено. Ты знаешь, какие могут быть осложнения. У тебя появятся эндокардит {172} , эмболия {173} , тромбоз {174} , метастатические абсцессы {175} … Чем это грозит, ты знаешь не хуже меня.

Рассмеявшись, он повалился на подушку.

– Благодарю покорно, лучше уж пусть эти осложнения появляются по одному, – воскликнул он. – Я не такой жадный, чтобы хотеть заполучить их все сразу… Да-а-а, Манро… – Все четыре ножки кровати затряслись от его хохота. – Хорошо, делай то, что считаешь нужным, но смотри, чтоб никаких глупостей на моей могиле, если что-нибудь случится. Положишь туда хоть один камушек, я явлюсь к тебе посреди ночи и воткну его тебе в ребра.

Прошло почти три недели, прежде чем мы смогли поставить его на ноги. Каллингворт оказался не таким уж плохим пациентом, только он значительно усложнил лечение тем, что постоянно вливал в себя всякие лекарства и глотал разные порошки, экспериментируя с собственными симптомами. Утихомирить его казалось невозможным, и единственное, что могло заставить его не вставать с кровати, – это разрешение заниматься той работой, которую он был в состоянии выполнять.

Он много писал, строил модели своего водонепроницаемого экрана и стрелял из пистолетов по магнитной ловушке, которую укрепил над каминной доской. Впрочем, природа одарила его стальным телом, так что он переносил болезнь легче и шел на поправку намного быстрее, чем самые послушные из больных.

Тем временем миссис Каллингворт и я вместе занимались практикой. В качестве замены ему я полностью провалился. Никто из пациентов в меня не верил, я чувствовал, что для них я как чистая вода после шампанского. Я не кричал на них с лестницы, не расталкивал очереди, не давал предсказания анемичным {176} женщинам. Я был слишком серьезен и спокоен по сравнению с тем, к чему они привыкли. Но я старался изо всех сил, и не думаю, что, когда он снова вернулся к практике, она оказалась в худшем состоянии, чем если бы он сам ею занимался. Я не мог позволить себе опуститься до методов, которые считаю непрофессиональными, но все же мне удалось удержать ее на плаву.

Зная, что я просто ужасный рассказчик, я всего лишь хочу, чтобы мой рассказ как можно больше соответствовал истине. Если бы я только знал, как его приукрасить, тебе бы, наверное, было не так скучно все это читать. Когда я пишу о чем-то одном, я еще могу кое-как с этим справиться, но, когда приходится вводить вторую сюжетную линию, тут я начинаю понимать, как прав К., говоря, что пером имени себе я не заработаю.

Вторая сюжетная линия здесь – это письмо матери, которое я написал в тот же день, что и последнее письмо тебе. Я сказал ей, что теперь между нами не будет непонимания, поскольку уже все решено и я немедленно расстаюсь с Каллингвортом. Потом, после некоторого перерыва, мне пришлось сообщить ей, что мой отъезд откладывается на неопределенное время, и более того, теперь я веду его практику. Что сказать, старая добрая леди была очень недовольна. По-моему, она не совсем поняла, какая крайняя необходимость заставила меня изменить свои планы, что я просто не мог покинуть Каллингворта в беде. Почти три недели от нее не было ни строчки, потом пришло очень едкое письмо (надо сказать, она, когда хочет, может быть довольно выразительной в употреблении прилагательных). Она даже назвала Каллингворта «бессовестным проходимцем» и заявила, что, продолжив общение с ним, я втоптал честь нашей семьи в грязь. Это письмо пришло утром самого последнего дня, когда мой пациент должен был оставаться дома. Вернувшись с работы, я застал его внизу. Он в халате сидел в гостиной вместе с женой. Поздравив его с тем, что он снова может браться за работу, я, к своему удивлению, заметил, что настроение его (которое во время болезни оставалось самым радужным) сделалось таким же мрачным, как и до нашего последнего объяснения. Жена его тоже избегала смотреть мне в глаза и, обращаясь ко мне, говорила стальным голосом.

– Да, завтра я возвращаюсь, – произнес он. – Сколько я тебе должен за помощь?

– Ну, что ты, это же входило в круг моих обязанностей, – ответил я.

– Спасибо, но я бы хотел по-деловому решить этот вопрос, – сказал он и добавил: – Чтобы знать, чего ожидать в будущем. Однако услуга – вещь такая, которую трудно оценить. Сколько ты хочешь?

– Я пока об этом как-то не думал.

– Так подумай сейчас. Временный заместитель обошелся бы мне в четыре гинеи в неделю. За четыре недели – шестнадцать. Пусть будет двадцать. Я обещал давать тебе фунт в неделю с тем, чтобы ты их потом вернул. Я положу их на твой кредитный счет, и ты будешь получать их каждую неделю.

– Спасибо, – сказал я. – Раз уж тебе хочется, чтобы все это выглядело так официально, пожалуйста.

Я и тогда не понимал, и до сих пор не понимаю, что могло произойти. Думаю, они до моего прихода обсудили ситуацию и пришли к выводу, что я возомнил, будто теперь все снова будет как раньше, и решили напомнить мне, что я должен покинуть их. Могли бы сделать это и поделикатнее.

Короче говоря, в тот же день, когда Каллингворт вернулся к своей практике, я выехал в Стоквелл, взяв с собой только сумку с самым необходимым, поскольку это была лишь своего рода разведывательная экспедиция и я собирался вернуться за своими вещами, если бы увидел, что там есть на что надеяться. Увы! Ничего подобного я не увидел. Вид этого места способен охладить пыл даже самого жизнерадостного из людей. Это один из тех живописных английских городков, которые не примечательны ничем, кроме своей истории. Древнеримский ров и норманнская крепость {177} – вот что привлекает сюда туристов, за счет которых и живут местные обитатели. Однако меня больше всего поразило то, что этот городок был просто-таки наводнен врачами. На главной улице буквально на каждом доме в два ряда висели медные таблички с их именами. Я представить себе не мог, где они находят клиентов, разве что лечат друг друга. Трактирщик в «Быке», куда я зашел перекусить, несколько прояснил ситуацию. Он рассказал, что здесь вокруг миль на двенадцать нет ни одной деревни, и поэтому в Стоквелл съезжаются все обитатели разбросанных по округе ферм. Пока я беседовал с ним, мимо трактира прошел средних лет мужчина в запыленных башмаках.

– Это доктор Адам, – указал на него трактирщик. – Он у нас человек новый, но говорят, что когда-нибудь он будет в карете разъезжать.

– Что вы имеете в виду, говоря «новый»? – поинтересовался я.

– О, да он всего лет десять как приехал, – ответил хозяин трактира.

– Благодарю вас, – сказал я. – Не подскажете, во сколько ближайший поезд до Брадфилда?

В общем, вернулся я с тяжелым сердцем. Двенадцать шиллингов на поездку были потрачены зря. Однако это показалось мне не такой уж страшной потерей, когда я подумал о том перспективном стоквелльском враче в запыленных башмаках и с десятью годами практики за спиной. Я, конечно, готов преодолевать трудности на пути к успеху, но храни меня судьба от подобного cul-de-sac [34] !

Каллингворты встретили меня без особой радости. У них обоих был одинаковый взгляд, говоривший, как мне показалось, о том, что они очень сожалеют, что им не удалось от меня отделаться с первого раза. Если вспомнить, какими веселыми и общительными они были всего пару дней назад, я не могу себе представить, что могло так сильно повлиять на их отношение ко мне. Я напрямую спросил Каллингворта, что все это значит, но в ответ он лишь принужденно рассмеялся и что-то пробормотал насчет того, что у меня слишком тонкая кожа. Я считаю себя человеком, менее всего склонным обижаться по пустякам, и все же я твердо решил покончить с этим всем раз и навсегда и немедленно уехать из Брадфилда. Когда я возвращался из Стоквелла, мне в голову пришла мысль, что Берчспул мог бы стать неплохим местом для начала самостоятельной практики. Поэтому на следующий же день, собрав все свои вещи, я наконец распрощался с Каллингвортами.

– Можешь рассчитывать на меня, парень, – сказал он с оттенком былой приязни, когда мы жали руки на прощание. – Заведи хороший дом в центре города, повесь табличку и зубами держись за свое место. Пока не обзаведешься связями, бери мало или вообще ничего и, если не хочешь сразу прогореть, всегда веди себя уверенно. Я как-нибудь к тебе наведаюсь, прослежу, чтоб ты не замерз из-за того, что тебе угля не за что будет купить.

Итак, выслушав это доброе напутствие, я оставил их на платформе брадфилдского вокзала. Не правда ли, теплые слова? И все же меня очень сильно тревожит мысль об этих деньгах. Я бы с радостью отказался от них, если бы знал, что смогу заработать себе на хлеб и кров. Но отказаться от них сейчас было бы равносильно тому, чтобы сбросить с себя спасательный пояс, не умея плавать.