Чтение онлайн

Видишь, Берти, что происходит, когда ты начинаешь махать у меня перед носом красной тряпкой! Но в качестве примирения позволь мне сделать признание. Я действительно считаю, что христианство в его различных формах – это лучшее, что случилось с человечеством в языческие времена. Конечно же, лучшее, иначе Провидение не допустило бы его развития. Механик знает, какими инструментами пользоваться, чтобы улучшить работу своей машины. И все же, когда ты заявляешь, что это лучший из инструментов и единственный, которым можно пользоваться, ты слишком категоричен.

Но вернемся к нашим баранам. Во-первых, я хочу рассказать, как обстояли дела с моей практикой. Следующая неделя после моего предыдущего письма была не такой удачной. Я заработал всего два фунта. Зато следующая неожиданно принесла мне аж три фунта семь шиллингов, а на этой неделе я положил в карман три фунта десять шиллингов. То есть постепенно дела мои шли в гору, и я уже начал думать, что нашел свое место в жизни. Но неожиданно грянул гром. Однако у меня были причины не слишком сильно жалеть о том, что произошло, и ты должен о них узнать.

Рассказывая тебе о своей милой матушке, я, помнится, упомянул о том, насколько важно для нее доброе имя нашей семьи. Она действительно пытается жить достойно Перси и Плантагенетов, кровь которых, как считается, течет в наших венах, и только наши пустые карманы не позволяют ей идти по жизни легко, как и подобает гранд-даме, которой она себя видит, соря деньгами направо и налево, не задумываясь о мелких житейских трудностях. Я часто слышал, как она говорила (и я думаю, что это говорилось вполне искренне), что для нее легче было бы смириться с нашей смертью, чем с известием о том, что кто-то из нас совершил какой-либо бесчестный поступок. Да, при всей ее мягкости и женственности, она становилась холодной как лед при одной мысли о подлости. Я не раз видел, как она вся, от белого чепца до кружевного воротника, бледнела, когда слышала о каком-либо недостойном поступке.

Когда я только познакомился с Каллингвортами, они ей не очень понравились. После случая в Эйвонмуте ее мнение о них стало еще хуже. Она была против того, чтобы я ехал к ним в Брадфилд, и только мой неожиданный отъезд помешал ей дать мне формальный запрет. Когда я приехал сюда и написал ей, как они разбогатели, первым делом она поинтересовалась, расплатились ли они со своими кредиторами из Эйвонмута. Мне пришлось ответить, что нет. В ответном письме она умоляла меня вернуться и писала, что, как бы ни нуждалась наша семья, никто из нас никогда не опускался до того, чтобы вступать в деловые отношения с человеком, совесть которого нечиста, а происхождение сомнительно. Я ответил ей, что Каллингворт иногда говорит о том, чтобы вернуть долги, что миссис Каллингворт тоже этого хочет и что было неразумно отказываться от хорошей карьеры из-за того, к чему я лично не имею никакого отношения. Я заверил ее, что, если Каллингворт в будущем совершит хоть какой-нибудь поступок, который покажется мне недостойным, я тут же расстанусь с ним, и упомянул, что уже отказался от кое-каких его методов. В ответ мать прислала гневное письмо, в котором изложила все свои мысли о Каллингворте. Мне пришлось снова его защищать, я привел несколько примеров, доказывающих, что он не лишен благородства и других положительных качеств, и получил в ответ еще более раздраженное послание. Так и продолжалась наша переписка; она обрушивалась с нападками на Каллингворта, я же защищал его, и дело уже шло к серьезной ссоре. Отец мой, судя по той короткой записке, которую я от него получил, считал сложившуюся ситуацию из ряда вон выходящей и отказывался верить моим рассказам о методах работы Каллингворта и о том, какие лекарства он прописывает больным. Это двойное противостояние со стороны самых дорогих для меня людей и привело к тому, что я воспринял разрыв с Каллингвортом не так болезненно, как можно было бы ожидать. Если честно, я сам искал повода порвать с ним, но судьба решила все за меня.

Теперь о Каллингвортах. Мадам, как всегда, любезна и приветлива, но только (если мои глаза меня не обманывают) в последнее время ее отношение ко мне несколько изменилось. Не раз я случайно успевал перехватить ее взгляд, который иначе как злобным не назовешь. Да и в других мелочах начала проявляться какая-то жесткость, ранее для нее совершенно нехарактерная. Может быть, дело в том, что я слишком глубоко вторгся в их семейную жизнь? Неужели я встал между мужем и женой? Я изо всех сил, используя весь свой такт, старался избежать этого, но, увы, много раз ощущал, насколько непрочно мое положение в этом доме. Возможно, я придаю слишком большую важность женским взглядам и жестам, приписываю им определенное значение, в то время как на самом деле они вызваны лишь каким-нибудь мимолетным капризом? И все же, я уверен, мне не в чем себя винить, да и в любом случае все это скоро закончится.

Нечто подобное я замечал и за самим Каллингвортом. Но он такое загадочное существо, что я никогда не придавал значения переменам его настроения. Иногда он смотрит на меня, как разъяренный бык, но, когда я спрашиваю, в чем дело, он рычит в ответ: «Ни в чем!» и отворачивается. Иногда он, напротив, настолько весел и общителен, что это кажется подозрительным и я начинаю думать, уж не прикидывается ли он. Наверное, ты сейчас думаешь, что я проявляю неблагодарность, отзываясь так о человеке, который столько для меня сделал, да я и сам это чувствую, но я говорю правду, его поведение действительно иногда производит такое впечатление. Хотя все это, конечно же, звучит смешно. Что может заставить его жену и его самого изображать ко мне расположение, если на самом деле его не существует? И все-таки ты, бесспорно, знаешь, каково это, когда тебе улыбаются губами, а не глазами.

Как-то мы зашли в гостиницу «Сентрал» сыграть партию в бильярд. Силы наши примерно равны, так что мы могли бы чудесно провести время, если бы не странности его характера. Весь день он был угрюм, а когда я к нему обращался, делал вид, что не слышит, или же отвечал раздраженно, с недовольной миной. Я решил не доводить дело до выяснения отношений, поэтому не стал поддаваться на его провокации, что не успокаивало, а похоже, злило его еще больше. В конце партии, когда мне не хватало до победы двух очков, я загнал в лузу белый шар, находившийся в самом углу стола. Каллингворт тут же закричал, что это дурной тон. Я возразил, что не воспользоваться такой возможностью, когда решается исход партии, было бы просто глупо, но, поскольку он продолжал отпускать замечания, я обратился к маркеру, который поддержал меня. После этого он разозлился еще больше и неожиданно разразился ужасной бранью в мой адрес. Тогда я сказал:

– Каллингворт, если ты хочешь что-то сказать мне, давай выйдем на улицу. Воспитанным людям не пристало так разговаривать в присутствии маркера.

Он поднял кий, и я подумал, что сейчас он меня им ударит, но он швырнул его на пол, потом бросил маркеру полкроны, и мы пошли на улицу. Там он заговорил своим обычным нагловатым тоном.

– Ну все, Каллингворт, – воскликнул я, – с меня хватит. Я больше не намерен этого терпеть.

Мы стояли в ярком свете витрины магазина. Он посмотрел на меня, потом посмотрел еще раз, словно не зная, на что решиться. У меня чувство было такое, что в любую секунду я мог быть вовлечен в грязную уличную потасовку со своим деловым партнером. Я старался держаться спокойно, но внутренне весь собрался, готовясь отразить атаку. К моему огромному облегчению, он вдруг рассмеялся, вернее сказать, громогласно захохотал так, что люди на другой стороне улицы стали останавливаться, поглядывая на нас, потом взял меня под руку и потащил за собой.

– Ну и характерец у тебя, Манро, – сказал он. – Слушай, да с тобой опасно на улицу выходить. Никогда не знаешь, чего от тебя ожидать. Да уж! Только на меня-то тебе нечего сердиться, я ничего плохого тебе не сделал и не собирался делать. Что ты на меня накинулся, в самом деле?

Я эту небольшую сцену описываю тебе, Берти, для того, чтобы ты представлял себе, как ведет себя Каллингворт, когда у нас с ним доходит до ссор. На ровном месте, без каких-либо видимых причин он вдруг начинает разговаривать самым оскорбительным тоном, а потом, убедившись, что терпение мое на исходе, переводит все в шутку. В последнее время подобные случаи все более учащаются, и, если прибавить к ним еще и перемены в поведении миссис Каллингворт, становится очевидным, что в наших отношениях что-то изменилось. Даю слово, об этом «что-то» я знаю не больше, чем ты. Все это, да еще и неприятная переписка с матерью заставляют меня жалеть о том, что я отклонил предложение из пароходной компании.

Сейчас Каллингворт готовит к выпуску нашу газету. За это дело он взялся со всей присущей ему энергией, однако он слишком мало осведомлен о том, что происходит в городе, чтобы писать об этом, так что вопрос стоит так: удастся ли ему заинтересовать читателей чем-то другим? В настоящее время мы заняты следующим: собираемся выпускать собственную газету, по семь часов в день принимаем пациентов, строим конюшню, а в свободное время работаем над магнитной защитой для кораблей. Каллингворт до сих пор относится к этой идее с огромным воодушевлением. Только прежде, чем идти с ней в Адмиралтейство {168} , хочет максимально усовершенствовать свою конструкцию.

Сейчас он увлекся кораблестроением. В последнее время он занят тем, что изобретает способ сделать борта деревянных кораблей неуязвимыми для артиллерийского огня. О его магнитном улавливателе я много не задумывался, поскольку посчитал, что, даже если его изобретение приобретет ожидаемый успех, все это приведет к тому, что при производстве снарядов станут использовать не сталь, а какой-нибудь другой металл. Однако его новый замысел обещает быть более интересным. Вот суть идеи, как объясняет ее сам Каллингворт. (Последние два дня ни о чем другом он не говорит, поэтому я волей-неволей запомнил его слова.)