Чтение онлайн

Переход с временного волонтерства на постоянную занятость с полным рабочим днем вывело деда на иной уровень – он перестал быть только точильщиком – он стал также мужем, потом отцом, а затем, спустя много лет дорос, собственно, до позиции деда. Тоже карьера…

Был там сложный момент, когда на позицию мужа рассматривали соседа, но дед переиграл соперника. О последнем редко кто вспоминал в семье… Но я расскажу. Мы же тут за правду. За жизнь и за правду, так же бро? Так вот…

Кажется, спустя лет семь после оглашения результатов выборов мужа в соседнем лесу нашли тело, но… никто не подумал, или не посмел подумать, на причастность деда к случившемуся с телом. Мы же знали – знание о содеянном в прошлом незримо присутствовало в образе деда, в воздухе нашего дома, в подвале за ящиком картошки. Там он хранил долгое время некий нож. Однажды напившись водки дед вынес этот нож на улицу. Подержал в лучах солнца. Отнес обратно. Дом так и продали много лет спустя вместе с этим ножом.

Странная история, согласен. А у твоей семьи нет секретов что ли? От чего ты тогда сбежал сюда? Это сейчас ты крутой и старый. А был же молодой и тревожный, как я когда-то, как мой дед, как почти все мы. Есть те, кто рождается старым сразу, избегая мук взросления, не познав радости избавления от прыщей или робости узнавания своего предназначения в жизни… Но тех – единицы, верно? Да и может они просто не знают как это здорово, когда есть малиновый сад в доме…

Летом к деду в отпуск приезжал его двоюродный дядя с Чукотки. Дважды якут, преподаватель «ихнего чумного искусства» – ставить чумы надлежало по науке. Дядю селили либо в «летней кухне» в конце двора за малиной, за шмелями и соседскими котятами, либо, если лето было холодным, в комнате деда, но последнее реже. Думаю, таких лет было всего два или три за все время.

Вдвоем с дедом они проводили трехдневные семинары на тему «ихнего чумного искусства». Они стали достаточно известными тренерами в округе. Дядю ждали. На чумные семинары собирались все – районный дом культуры забивался до отказа.

Позже эти двое заставляли меня вставать по ночам с требованием показать, как переданные мне знания отскакивали от моих зубов – они кидали в меня видеокассетами с записями своих семинаров, а я должен был широко улыбаться… когда я пытался уклониться – меня приковывали к стене. Ну если точнее, то они прибивали гвоздями к стене. Пижаму, не меня, но я всегда оказывался внутри этой пижамы. Они уделяли мне много времени, играя со мной в эту игру. В Вильгельма Телля.

Отец… Отец не смел им перечить. Он солил мне раны, когда дед и его дядя промахивались и пробивали гвоздями не только пижаму… Мать… Она просто нервно готовила обеды на кухне – иногда входя в неуправляемый транс и наваривая борща на пятнадцать персон. Тогда мы собирали к себе всех соседей, что мешало деду с дядей продолжать принимать активное участие в организации моего летнего досуга. Они обиженно запирались в гараже, вспоминая там былое.

К тому моменту хранимый в гараже точильный камень деда сточился в ноль. От камня осталась лишь пригоршня пыли, которую старики аккуратно сдували на пол, затем собирали пылинка к пылинке, помещали обратно на стол и снова сдували на пол. Брат деда щурил глаза и, во время этой сложной для восприятия неподготовленного человека игры, зачем-то постоянно повторял решеткатибетнаш. Мы не перебивали. Мантры – дело святое.

Игры в Вильгельма Телля длились почти три месяца – с середины июня по конец августа, а потом… меня позвал дед. Вроде как поговорить.

Он сидел на своём любимом диване, в ногах у него расположился плед, в руках он держал папиросу и бутылку пива. На полу перед диваном стояло еще три бутылки пива. Мокрые и явно неприятно холодные на ощупь. Дед мотнул головой в их сторону:

– Хошь?

Я не хотел. Дед это видел. Кивал с понимающим видом. Вставал с дивана. Делал круг по комнате. Ставил уже пустую бутылку пива на пол. Остаток папиросы проталкивал в горлышко бутылки, она проваливалась внутрь, достигала дна, шипела, соприкоснувшись с остатками пива… Подходил ко мне ближе. Нависал надо мной всей своей сморщенной массой. Гладил меня по голове и тихим голосом спрашивал:

– Как же ты собираешься побеждать запад на трезвую голову? Скотина такая…

На мой практически чекистский ответ: «не скажу» я получил размашистую оплеуху: «такие как ты позорят нашу страну перед лицом капиталистической угрозы». Дед уходил прочь из комнаты стремительно и не оборачиваясь, словно желая лишить меня всякой возможности броситься за ним с извинениями. Но я не бросался. Коммунистический коан деда поглотил меня полностью, вырвав из реальности до конца следующей недели, до наступления сентября, когда… я вернулся в школу завершать последний учебный год. Дядя уехал восвояси, странные игры прекратились, я снова стал спать по ночам. Днем приходилось активно трудиться – за время летнего простоя я терял наработанное за предыдущий учебный год.

К концу школы стало так происходить, что многие из моих дилеров стали возить сами, перестав закупаться у меня, а оставшиеся превратились в просто хороших конченных торчков, мертвых и упоротых настолько, что им тупо не хватало мозгов уйти в свободное плавание. В отчаянии я вернулся туда откуда активно уходил все отрочество – в прямые продажи. Но об этом позже, хорошо? Отец же там еще был в этом детстве… Отец…

– Папа, а если мы на самолёте, и он падает, и пилот говорит, что надо кому-то из нашей семьи прыгать, чтобы спасти всех… ты кого выберешь прыгать?

– Ты так сильно хочешь соскочить? Не вариант, сын. Мы – семья. Хрен ты соскочишь!

Мы помолчали. Я ощущал жуткий дискомфорт и не смог подавить это в себе. Он почувствовал. Всегда чувствовал.

– Что не так?

– Папа… ну зачем ты так выражаешься?

– А что?

– Ну это же ужасно звучит. Хрен – это очень неприятное слово. Тебе следует говорить иначе. Особенно в моем присутствии. Ты знаешь, какое слово будет намного более правильным выбором?

– Ну-ка удиви меня.

– Хуй, папа, хуй.

– Хуй – хорошее слово, не спорю. Не употребляй его часто.

– В каком смысле?

– Во всех. Чем меньше употребляешь, тем оно эффективней работает. Это я тебе не просто как пользователь с большим опытом говорю, но как отец. Ясно?

– Это больше на приказ похоже, чем на то, что ты опытом делишься.

– Я могу еще въебать.

Ответ не требовался. Ответом было послушное молчание. Самым правильным ответом до момента обретения достаточного количества сил, чтобы осознать в себе возможность въебать в ответ. Решить вопрос отцов и детей.

~~~~

Барыжное детство, красная школа, порошковые университеты улиц и погонная академия общества. Я пронес воспоминания через всю жизнь, чтобы прийти к ясному и отчетливому пониманию – мне они не нужны.

Необходимо выключить прошлое из сознания, мне не нужно оно для дальнейшей дороги, ибо дорого мне эта дорога обходилась. Играя словами, ругаясь матом, прерываясь на латте с вишневой слойкой, я тщетно искал свой путь в жизни, или место в мире, или тесто в тире… Вишневая слойка определяет выбор рифм.