Чтение онлайн

– Знаю, все знаю, - киваю я, - Владимир Петрович обожает коллекционировать контраргументы. Но меня самого крайне интересуют взаимоотношения Кормилина с Перцовским. Как ты догадываешься, не из чистого любопытства.

По кабинету расползается тепло. Конюшенко похрустывает суставами пальцев.

– Перцовский оказался темпераментной личностью, - задумчиво говорит он, - на допросе метался, как затравленный, постоянно переводил разговор на свое семейное положение, напрашиваясь на сочувствие. Четверо детей, у жены здоровье слабое, астма... Живут в коммуналке с тремя соседями. Полностью признавая свою вину, Александр Маркович ставил это обстоятельство на третий план по сравнению с материальным обеспечением семьи и улетучивающейся возможностью получения новой квартиры.

– Полностью ли?
– сомневаюсь я.

– В отношении себя - да. Перцовский не отрицал, что получал в зверосовхозе большее количество ондатры, чем приходило на фабрику. Куда девались излишки, его не интересовало. То есть он просто закрывал на это глаза. Как вознаграждение - премии, отгулы и обещания при первой возможности предоставить семье четырехкомнатную квартиру со всеми удобствами. Как альтернатива - угроза неприятностей, вплоть до увольнения. В конце допроса он плакал.

– Тебе жаль его?

– Детей жаль. Хотя это не самый трагичный эпизод в моей практике.

Конюшенко умолкает и машет рукой, как бы отгоняя налетевшие сантименты.

– А кто конкретно подачками и угрозами толкал Перцовского на неблаговидные дела?

– Представь себе, конкретно он никого не назвал, несмотря на то, что мог попытаться переложить часть ответственности на директора фабрики Осипова или того же Кормилина. Все получалось вроде бы по закону: привез шкурки - молодец, не привез - сорвал квартальный план, а тут уж пеняй на себя. Что до Кормилина, - продолжает Антон Васильевич, расхаживая по кабинету, - думаю, доказательства его причастности к махинациям с мехами будут лежать вот на этом столе сегодня к вечеру. Допустимая погрешность во времени - в пределах моей компетенции.

Посмеиваясь, я затрагиваю близкую Конюшенко тему.

– На фабрике дела идут нормально или требуется наше вмешательство?

Не замечая иронии, начальник ОБХСС пулеметной очередью выдает схему получения денег из ничего. Оказывается, все обстояло очень просто. К надомницам, которые были закреплены за ателье No 3 и, как предполагалось, занимались в основном "массовкой", поступала львиная доля левых шкурок. Затем реализаторы сбывали по одним и тем же накладным шапки, как пошитые в ателье, так и прошедшие через руки работниц "домашнего фронта".

Имели место и другие способы извлечения прибыли. В частности, тот же надомно-подпольный цех работал по принципу "безотходного производства". Допустимые ГОСТами обрезки меха использовались для пошива манжет, воротников, а иногда и шапок, которые потом реализовывались в пригороде на предпраздничных ярмарках. Весьма экономно, и в ведомости не вписывается.

– Фокусники, иллюзионисты!
– вдруг распаляется Конюшенко.
– Ну ничего, до всех доберемся! Кстати, вчера мы произвели еще несколько арестов. К небезызвестным тебе Перцовскому, Захарову и Фельдману добавились Семаков, Эльяков, Киперштейн...

– Погоди-погоди!
– перебиваю я. Наверное, мое лицо становится необычно выразительным, потому что Антон Васильевич взирает на меня с неподдельным интересом.
– Какой Эльяков?

– Георгий Никодимович Эльяков, заведующий ателье No 3. А что такое?

– Да ведь этот Эльяков вращался в компании картежников, которые собирались на квартире у Кормилина. Между прочим, в день убийства Моисеева он там отсутствовал. Как насчет небольшого дознания?

– Всегда за! Мы уже имели удовольствие с ним побеседовать. Ушлый тип с претензией на светские манеры. Впрочем, сам посмотришь...

И вот я созерцаю сидящего по другую сторону стола Георгия Никодимовича. Завателье имеет широкий лоб с выступающими надбровными дугами, массивный подбородок, чуть загнутый вниз типично боксерский нос, редеющую шевелюру и печальный взгляд. Я представляюсь. Конюшенко сидит у окна, перебирая клавиатуру пишущей машинки и, по договоренности, в допрос не вмешивается.

– Я ознакомился с протоколом вашего первого допроса. Уточним кое-какие детали.

– Можно и уточнить, - криво улыбается Эльяков, - хотя, как я понимаю, от меня здесь не зависит, что можно, а чего нельзя.

Пропустив мимо ушей эту реплику, я продолжаю:

– Вы знакомы с Кормилиным Иваном Трофимовичем?

– Было бы странно отрицать столь очевидный факт.

– Где, когда и при каких обстоятельствах вы с ним познакомились?

Эльяков прикусывает губу и пожимает плечами. По всему видно - на душе у него кошки скребут.

– Длинная история, - с натугой выдавливает он.

– Расскажите, чего уж там. Человек вы интеллигентный, образованный, а с головой окунулись в круговорот сомнительных делишек, за которые рано или поздно приходится платить дорогой ценой.

– По-моему, платить приходится всегда и за все. А что касается моего знакомства с Кормилиным, то оно произошло несколько лет назад на дне рождения тестя.

– Последний, если не ошибаюсь, директор вашей фабрики?

– Хм... Да, как это ни прискорбно, я зять Артура Артуровича Осипова, муж его горячо любимой дочери.

– Прекратите фиглярствовать и отвечайте на вопросы по существу, начинаю я горячиться.
– Более прискорбно, что вы занялись противозаконной деятельностью. Неужели других перспектив перед собой не видели?

Эльяков ерзает на стуле.

– Вы спрашиваете о перспективах? Ну что ж, извольте. После окончания инженерно-экономического института по распределению я остался в городе. Полагал, что трудности преодолены, препоны позади. Меня поначалу даже не смутила скромная зарплата. Но потом дошло: шансы на рост самые мизерные, да и не хочется постоянно подсчитывать, сколько дней осталось до аванса. Женился на дочке Осипова, женщине весьма избалованной. У нас начались ссоры на почве моей "бездеятельности". Мне и самому к тому времени порядком надоело перебиваться магазинными овощами и обедами в домовой кухне. Опять же квартиру нужно было отремонтировать. В общем, бросил я родной проектный институт и устроился в ателье. А дальше... дальше вы все сами прекрасно знаете.

– Георгий Никодимович, миллионы людей честно трудятся и обходятся зарплатой. Помимо материальных существуют ведь и духовные ценности.

– Извините, гражданин следователь, но вы как с Луны свалились. Или вы не знаете, какие цены на толкучке? И на базаре никогда не бывали? Да, мне глубоко небезразлично, что я ем, пью, где живу, в чем хожу - в нашем однотонном, однофасованном, безразмерном ширпотребе или в импортных вещах. Уверяю вас, есть разница. Будь у меня две жизни, в одной я, может, поэкспериментировал бы, пожил на голую зарплату.