Теория государства
Шрифт:
Граждане / подданные голосуют на выборах и референдумах. Но они в прямом смысле не выбирают и не решают. В самом лучшем случае они лишь участвуют в выборе, в принятии решения. Из кого и из чего они будут выбирать, по каким писаным и неписаным правилам и т. д. – все это определяют за них и без них. Их убеждают, побуждают, понуждают, используя медиа и административный ресурс. Не только накануне election days, а перманентно. Подведение итогов публичных дискуссий, опросов, голосований они тоже никак не контролируют. Их волеизъявления могут при желании и необходимости исказить, фальсифицировать, проигнорировать. Самостоятельно – без обращения к тем или иным властным институтам, политикам, общественным лидерам – бороться с этим граждане / подданные не могут [272] . С другой стороны, обладание «ваучерами» придает важность их мнениям, интересам и запросам. И пусть они частично или целиком манипулятивно «внедрены», а то и «вменены». Сами-то люди в массе верят, что эти мнения, интересы и запросы формулируются и предъявляются ими самостоятельно, что на избирательных участках ими самостоятельно же принимаются решения, что они выбирают власть. И искренне радуются этому.
272
Об уличном протесте толпы я уже высказывался в I главе. Здесь выскажусь о «независимом общественном» наблюдении на выборах. Именно «независимом общественном», поскольку партийные наблюдатели – именно партийные. Они действуют в интересах партий, партийного руководства. «Независимые общественные» наблюдатели теоретически действуют в интересах всего электората, обеспечивая прозрачность и законность избирательного процесса. Однако, во-первых, электорат никоим образом не управомочивает их действовать в своих интересах, да и как бы это могло быть технически оформлено? Они – инициативники и самозванцы. Во-вторых, на практике «независимые общественные» наблюдатели всегда и везде работают либо на непосредственных участников электоральных кампаний, либо на игроков, непосредственно в кампаниях не участвующих, но стремящихся оказать на них некое влияние. Или же они (их лидеры, идеологи, инвесторы) ведут свою собственную игру.
Политические манипуляции – сама суть демократической политики, реальной демократической практики. Демократия позволяет властвовать без насилия (с минимумом прямого насилия), «стабильно», «комфортно».
Обратной стороной демократии почти всегда и повсеместно оказываются чрезмерная требовательность граждан/подданных к власти, завышенные ожидания, неадекватный критицизм. Властвующие могут сдерживать все это посредством манипулирования, но, увы, нередко предпочитают идти по самому легкому пути и потакают деструктивным притязаниям, загоняя самих себя в ловушку. «Правители обращаются к управляемым как к своим владыкам. […] Правители вынуждены заботиться о своей популярности, о поддержке управляемых – таковы величие и слабость этого рода режимов» – констатировал Раймон Клод Фердинан Арон [273] . Особенно много проблем возникает у либеральных демократий (см. Далее).
273
АронР. Демократия и тоталитаризм//Классики социологии. Классические труды по теории общества. М., 2007. (Электронная книга в формате E-Book.) С.710.
«[…] les gouvernants s'adressent aux gouvernes comme "a leurs souverains. […] Quand les gouvernants sont des elus, ils ont le souci permanent de la popularite, de l'assentiment des gouvernes: grandeur et servitude de ces sortes de regimes» (AronR.Democratie et totalitarisme. P., 1987. P.139).
В русском переводе слово «gouvernants» во втором предложении почему-то переведно как «депутаты». Я счел нужным исправить эту явную ошибку.
3.4. Современные демократии начали постепенно складываться в Европейских и американских странах в конце XVIII—XIX вв. (в Швейцарии и Англии даже, пожалуй, немного раньше, хотя это спорный вопрос). [274]
К тому времени протестантство и просвещенчество уже практически дискредитировали христианство и десакрализовали традиционную власть. Трансформация аграрного общества в индустриальное, неуклонное развитие капитализма сопровождались разрушением постфеодальных социальных и политических иерархий и эмансипацией буржуазии. За счет расширения доступа к образованию и культуре заметно сокращалась культурная дистанция вначале между аристократическими и буржуазными слоями элиты [275] , а затем между элитой и «простолюдинами». Повсеместно производилось правовое уравнивание людей – где-то относительно медленным эволюционным путем, а где-то революционными методами под лозунгами всеобщего равноправия. Формировались и в итоге сформировались нации – как коллективы равноправных (точнее, преимущественно равноправных) индивидов, основанные на языковой, культурной и исторической самоидентификации и как потенциальные электоральные коллективы. В одних случаях нация в целом оказывалась «тождественна» населению государства, в других нет. Но к «тождеству» стремились, его так или иначе добивались. «Нациостроительство» («Nation Building») сопровождалось широким распространением доктрин, не просто провозглашавших политическую субъектность наций, но объявлявших их единственным источником государственной власти и носителем суверенитета, буквально помещающих нации на место божества («нациоцентризм») [276] . Идея нации заново собирала общество после слома традиционных иерархий и заново легитимировала государственную власть, теперь, как правило, светскую, безбожную. В общем, в процессе революционной и / или реформаторской модернизации получались государства-нации, национальные государства. Впоследствии державные правительства и всевозможные «борцы за свободу» стали повсеместно стимулировать формирование государств-наций, появились «искусственные» государства и «искусственные» нации (в Центральной и Восточной Европе [277] , Азии, Африке), какие-то из них оказались жизнеспособными, какие-то нет. В XX в. «ненациональное» государство стало восприниматься как экзотика. [278]
274
Дзоло: «[…] на протяжении всей истории человечества монархические и теократические режимы были самым распространенным типом режимов (в данном случае я не говорю о примерах чисто военного правления). К тому же […] на протяжении почти двух тысячелетий и вплоть до начала современной эпохи и до внезапного подъема благоприятствующего демократии консенсуса в хх веке в Европейской философской традиции демократию единодушно считали наименее совершенной и наименее надежной формой правления.
В действительности, несмотря на огромное количество противоположных мнений, демократию следует рассматривать […] как всецело современное явление, которое возникает в начале промышленной революции, но не ранее этого периода. Несмотря на обилие риторических доказательств непрерывности демократической традиции в западной культуре – […] от Римской республики до Флорентийской республики и американского федерализма, от Афин времен Перикла до Женевы времен Руссо и Парижской коммуны – на самом деле можно совершенно обоснованно утверждать, что идея демократии [современной демократии. – В. И.] возникла в Европе [и Америке. – В. И.] Нового времени в противопоставление совершенно иной тысячелетней традиции. Современная демократия возникла даже вопреки своей собственной классической концепции, Аристотелевской и платоновской, то есть как противоположность органической, и натуралистической модели политического города […], который занимал центральное место и в античной, и в средневековой политической философии» (Дзоло Д. Указ. Соч. С. 115—116).
275
Токвиль отмечал, что Франция к 1789 г. Стала страной, «где люди оказались более всего схожи между собой», точнее, «где люди, стоявшие над народом», то есть верхушка дворянства и буржуАзии, слились в одну культурную общность. «[…] у них были одни и те же идеи, одни и те же привычки, они следовали одним и тем же вкусам, отдавались одним и тем же удовольствиям, читали одни и те же книги, говорили одним и тем же языком». С другой стороны, между gentilhomme и bourgeois имелась большая статусная дистанция, вызывавшая у последнего огромное раздражение и злобу. Относительная легкость приобретения дворянства положения не спасала, напротив. Не могли же все амбициозные и успешные буржуа сделаться дворянами. Проблему решила революция. Весьма радикальным способом (Токвиль А. Де. Старый порядок и революция. С.75—86).
276
«Le peuple r`egne sur le monde politique am'ericain comme Dieu sur l'univers. Il est la cause et la fin de toutes choses; tout en sort et tout s'y absorbe» («Народ властвует в мире американской политики словно Господь Бог во Вселенной. Он – начало и конец всему сущему; все исходит от него и все возвращается к нему») – писал Токвиль (Tocqueville A. de. D'emocratie en la Am'erique. T. I.P., 1868. P. 92; Токвиль А. Де. Демократия в Америке. С. 63).
277
Польшу Чехословакию, Югославию и пр., созданные или воссозданные после Первой мировой войны, называли «версальскими государствами» (в Версале в 1919 г. были подписаны мирные договоры, переделившие Европу и весь мир).
278
Разумеется, как сказано, национализм нельзя понимать исключительно «этнически». СССР тоже был государством-нацией – государством «советского народа», «советских людей», строящих коммунизм. А вернее будет сказать, что предпринималась попытка создать советскую нацию. Это удалось лишь частично.
Советскую национальную идеологию можно определять в том числе как «интернациональный национализм».
Иными словами, современная демократия «выросла» из национального государства. Не могла не «вырасти».
Поскольку нация заявляется субъектом и даже источником власти, то и составляющие ее граждане / подданые тоже должны считаться властными субъектами и даже в каком-то смысле источниками, а значит, им вроде бы положены политические права и свободы. Точнее, они им вроде бы изначально принадлежат. Следование этой логике неизбежно приводит к необходимости строительства демократических (в современном смысле) институтов и внедрения демократических практик.
Впрочем, поначалу нации делили цензами, жестко дискриминировали женщин, бедняков, иноверцев, «цветных» и пр., считали, что представителями наций (депутатами парламентов, выборными чиновниками) могут быть лишь состоятельные граждане / подданые, что самовластвование наций должно выражаться только в избрании представителей, каковые вправе и даже обязаны действовать совершенно автономно от избирателей, «неответственно». В общем, обходились «недо-демократией», «полудемократией» (это в лучшем случае). Однако по мере дальнейшего культурного и социального выравнивания, если угодно, «упрощения» (по Константину Леонтьеву), пришло понимание, что необходим порядок, основанный на признании власти «всеми», на согласии «всех», на ответственности властвующих перед «всеми». Порядок, базирующийся на формальном равноправии (равенстве перед законом, равенстве избирательных прав, равном доступе к государственным должностям и пр.). То есть уже полноценная демократия. Или «один человек – один голос». Или исчезнет (не будет достигнуто) национальное единство, государственная власть утратит (не получит) легитимность, national state начнет стагнировать, а затем распадаться.
Всеобщее равное избирательное право, в частности, утвердилось далеко не сразу, многие десятилетия его понимали в лучшем случае как всеобщее избирательное право мужчин (в Швейцарии женщины получили избирательные права лишь в 1971 г.! [279] ). Но, как известно, «прогресс не остановить». В декларации прав человека и гражданина, принятой французским национальным учредительным собранием 26 августа 1789 г., говорилось: «люди рождаются и остаются свободными и равными в правах. Общественные различия могут основываться лишь на общей пользе» (ст. 1) [280] . Соображения «общей пользы» заставляли вводить, а затем корректировать и, наконец, снимать цензовые ограничения и т. п. [281] . В XX в. Тренд к максимальному расширению избирательного права стал всеобщим. «все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах» – сказано во всеобщей декларации прав человека, провозглашенной генеральной ассамблеей ООН 10 декабря 1948 г. [282] . Понадобилось всего 150 лет. Арон верно писал: «в конечном счете идеи обладают непреодолимым могуществом. Сделать, хотя бы на уровне мифа, народ средоточием народовластия невозможно, не расширяя постепенно избирательного права. Преобразование общества ускоряется обращением к демократическим идеям». [283]
279
И то лишь на федеральном уровне. На кантональном реформа затянулась до 1991 г. В Лихтенштейне женщинам позволили избирать и избираться в 1986 г.
280
«Les hommes naissent et demeurent libres et 'egaux en droits. Les distinctions sociales ne peuvent ^etre fond'ees que sur l'utilit'e commune» (www.textes.justice.gouv.fr/index.php?rubrique=10086&ssrubrique=10087&article=10116).
281
Как справедливо указывает Максим Момот (в одной из своих пока еще не опубликованных статей), переломным пунктом на пути утверждения демократического подхода «один человек – один голос» стала избирательная реформа 1867 г. В Соединенном Королевстве, хотя и не утвердившая всеобщего избирательного права (активное избирательное право тогда распространили на нанимателей жилья, платящих за найм не менее десяти фунтов стерлингов в год, то есть на мелкую буржуазию, зажиточных наемных рабочих и т. п., – это увеличило количество избирателей в городах более чем в два раза), но ясно продемонстрировавшая неуклонную логику развития в этом направлении. Реформировать избирательную систему подобным образом пытались и ранее, особенно активно во Франции. Однако постепенное утверждение знакомой нам модели в ядре Британской Империи придало ей ту степень респектабельности, каковую не могли обеспечить никакие французские революционеры.
Чарльз Тилли по этому же поводу писал, что, мол, пока Франция давала уроки революции (в 1789—1782, 1830, 1848, 1870 гг.), Британия давала уроки демократии (Тилли Ч.Борьба за демократию в Европе. 1650 – 2000 гг. М., 2010. С.8).
282
www.un.org/russian/documen/declarat/declhr.htm.
283
Арон Р. Указ. Соч. С.710.
«Les id'ees ont `a la longue une puissance irresistible. Il est difcile de placer la souverainet'e populaire, f^ut-ce mythiquement, dans le peuple, sans 'elargir progressivement le droit de sufrage, sans g'en'eraliser la citoyennet'e. En invoquant les id'ees d'emocratiques, on pr'ecipite la transformation de la soci'et'e» (Aron R. Op. cit. P. 139).
Ключевую роль в утверждении современной демократии сыграл повсеместный неуклонный рост численности народонаселения, а также потребность максимально использовать его потенциал при ужесточении глобальной конкуренции в индустриальную эпоху, обеспечивать мобилизации во время кризисов и войн и т. д. После Первой мировой войны стало окончательно понятно, что без демократии в том или ином виде (либо более-менее убедительной ее имитации) крайне затруднительно властвовать над «массами», организовывать и контролировать их.
Это все остается актуальным и в нашу постиндустриальную эпоху что бы ни говорили проповедники реставрации цензов (как либерального, так и антилиберального толка). [284]
3.5.1. Раньше я уже указывал на отождествление понятий демократии и либеральной демократии. Сейчас хотелось бы остановиться на этом немного подробнее.
Либерализм – идеология, а скорее, комплекс идеологий (классический либерализм, социал-либерализм, либертарианство, неолиберализм и пр.), основанных на объявлении индивидуальной свободы, индивидуализма и свободной конкуренции высшими ценностями, постулировании приоритета личностного начала над коллективным, неприкосновенности личности и частной собственности. [285] Сам по себе либерализм элитарен и изначально не предполагал ни равноправия, ни демократии, хотя с течением времени был вынужден с ними смириться.
284
В конце XX в. Страны Запада столкнулись с проблемами, вызванными обильной миграцией из менее развитых и при этом нередко культурно чуждых стран (в том числе из бывших колоний). Иммигранты, приобретая гражданство, то есть формально вливаясь в новые нации, оказываются в массе по тем или иным причинам неспособными полноценно интегрироваться в них фактически, то есть принять культуру новой родины, проникнуться лояльностью к ней и т. д. Более того, часто отмечается и активное нежелание интегрироваться, причем не только у самих иммигрантов, но и у их потомков во втором-третьем поколениях (!). Еще больше трудностей создает нелегальная миграция. Распространяется ксенофобия, в том числе кириофобия (враждебное отношение к коренному населению, от греч. – хозяин), растет этническая преступность, усиливается угроза национал-экстремистских и террористических вылазок. В США многие исследователи констатируют появление «второй нации» латиноамериканского (в первую очередь мексиканского) происхождения (см., например: Хантингтон С. Кто мы? Вызовы американской национальной идентичности. М., 2004. С.347 – 402). Во многих Европейских странах (Франция, Соединенное Королевство) дестабилизирующим фактором стали мусульманские диаспоры. О национальном единстве в таких условиях говорить все труднее и труднее.
285
«Необходимо рассматривать либерализм как последовательную, объемлющую, метафизическую систему. Обычно исследуют только тот экономический вывод, что из свободной хозяйственной конкуренции частных индивидов, из свободы договора, свободы торговли, свободы ремесел сами собой получаются социальная гармония и наибольшее возможное изобилие. Но это – только один случай применения всеобщего либерального принципа. Совершенно то же самое [утверждается], что из свободной борьбы мнений возникает истина как гармония, которая сама собой образуется в результате соревнования. Здесь заключено также духовное ядро этого мышления вообще, его специфическое отношение к истине, которая становится простой функцией вечного соревнования мнений. По отношению к истине это означает отказ от окончательного результата» (Шмитт К. Духовное состояние современного парламентаризма//К. Шмитт. Политическая теология. С. 187).
Либеральные демократии суть современные демократии, организованные на принципах свободы индивидуального политического волеизъявления (слова и действия), публичной политической конкуренции, «сдержек и противовесов» (то есть неприемлемости централизации и особенно концентрации власти), идеологического плюрализма (в пределах, не угрожающих либеральным основам), а также правопочитания (особого почтения к праву – не к любому, разумеется, а лишь к основанному на доктринах прав человека, «святости» собственности и пр. – и правовым процедурам, отсюда «rule of law», «Rechtsstaat», «правовое государство»). Даже в теории это по определению подходит далеко не всем, не всегда и не во всем, поскольку требует в первую очередь индивидуалистической и плюралистической политической культуры.
Обобщая политическую практику XX в., известный политический публицист Фарид рафик Закария выделил либеральные автократии (liberal autocracies) и нелиберальные демократии (illiberal democracies). Первые – либерально-недемократические (либерально-гегемонические) режимы, подготовившие или готовящие почву для либеральных демократий: режим на Тайване при Цзян Цзеши (Чан Кайши) и Цзян Цзинго в 1949 – 1988 гг., режим в Чили при Аугусто Хосе Рамоне Пиночете Угарте в 1974 – 1990 гг. И т. д. Вторые – соответственно, нелиберально-демократические режимы, возникающие в результате несвоевременного, неполного, неудачного, неэффективного, намеренно искаженного копирования западных моделей. В число нелиберальных он включил и российскую демократию [286] . Естественно, все это не раз говорилось и до Закарии, но он высказался откровеннее многих, емко и, главное, очень вовремя – в 2003 г.
286
Закария Ф. Будущее свободы: нелиберальная демократия в США и за их пределами.
М., 2004. С. 49, 87 –122, 278 – 279 и др.
Закария утверждает, что к началу 2000-х гг. «почти половина „демократизирующихся“ стран мира» представляли собой нелиберальные демократии (С.99).
За десять лет до этого, когда только-только рухнул советский союз и советский блок и либеральный Запад провозгласил себя победителем в «холодной войне» (ссср в действительности погиб не столько в результате «поражения», сколько из-за внутренних системных ошибок, допущенных еще при его основании), когда мир окончательно глобализировался, показалось, что альтернативы западной либеральной демократии нет и не может быть. Френсис Фукуяма со своим «End of History» («концом истории») [287] тогда выглядел чуть ли не «пророком».
287
Fukuyama F. Te End of History and the Last Man. N.-Y., 1992; Фукуяма Ф. Конец истории и последний человек. М., 2005.