Чтение онлайн

В последние годы отмечается активизация деятельности «Хизб ут-Тахрир» и в других постсоветских государствах за пределами Центрально-Азиатского региона – в частности на Украине (прежде всего, в Крыму), где в мае 2009 г. Служба безопасности Украины заявила о результатах операции по «разоблачению попытки иностранцев создать впервые на территории Украины ячейку запрещенной в 29 странах мира международной террористической организации “Хизб ут-Тахрир”». Впрочем, как следует из опубликованного в Интернете заявления «Хизб ут-Тахрир», эта организация публично действует на Украине более 10 лет [294] .

В России, где «Хизб ут-Тахрир» отнесена к категории террористических организаций, ее деятельность отмечена в Уральском регионе, в Тюменской и Челябинской областях. Национальный антитеррористический комитет России отмечал также попытки перенести свою деятельность на территорию Российской Федерации «Исламского движения Узбекистана».

Российская Федерация напрямую сталкивается с проблемой религиозно мотивированного экстремизма, в том числе и в его террористической форме. Распространение исламистского экстремизма в ряде российских регионов стало опаснейшим и серьезнейшим фактором, дестабилизирующим ситуацию в государстве и чреватым разрастанием старых конфликтов и возникновением новых конфликтов. Наиболее подвержены распространению радикальных исламистских течений оказались восточные и центральные районы российского Северного Кавказа – прежде всего в Чеченской Республике, Ингушетии, Дагестане, в меньшей степени – в Кабардино-Балкарии и Карачево-Черкесии. В других частях Российской Федерации тоже фиксируется деятельность радикальных исламистских групп, однако довольно малочисленных и не столь активных по сравнению с Северо-Кавказским регионом – это ряд регионов в Поволжье, на Южном Урале, в Южной Сибири.

На Северном Кавказе России всплеск исламистского джихадистского движения связан с целым рядом внутренних и внешних факторов, к которым относится распад Советского Союза, этнический сепаратизм, ухудшение социально-экономического положения, военные действия в Чеченской Республике, а также активное религиозно-идеологическое и финансовое проникновение ваххабитских и салафитско-джихадистских идей из стран Ближнего Востока. Как отмечал один из западных авторов, «проникновение в Россию и Евразию египетского салафитского революционного джихадизма и саудовского ваххабитского фундаментализма, которое производит “Аль-Каида”, – это постсоветский феномен, прямое следствие сознательных усилий части международного джихадистского движения и правительства Саудовской Аравии» [295] .

Ваххабитско-салафитские группы на Северном Кавказе появляются в конце 1980 – начале 1990-х гг. при активной поддержке и финансировании из Саудовской Аравии и других ближневосточных стран. На первых порах ваххабитская инфильтрация ограничивалась просветительской и благотворительной деятельностью. В частности, распространялась религиозная литература, открывались религиозные центры и учебные заведения, оказывалась помощь в строительстве мечетей и медресе. Это проникновение осуществлялось под флагом содействия возрождению на территории бывшего СССР мусульманской религии. В конце 1980 – начале 1990-х гг. на волне религиозного возрождения в бывшем СССР стал очевидным дефицит представителей духовенства. В этих условиях учебные исламские заведения зарубежных стран (прежде всего, арабских) открыли свои двери для мусульман из России, желавших получить религиозное образование. Далеко не все иностранные единоверцы «преследовали благотворительные цели – главными спонсорами этой программы выступали ваххабитские фонды, нуждающиеся в эмиссарах для успешной экспансии на ранее закрытую для них территорию» [296] . При этом проповедники ваххабизма противопоставляли свое толкование «чистого ислама» другим исламским течениям, традиционно имевшим влияние среди мусульман в России (в частности, суфийским тарикатам, распространенным на Северном Кавказе).

Как отмечает Роман Силантьев, «многочисленные группы салафитов не имели единого координационного центра и разнились по своим идеологическим установкам, однако все их последователи получили прозвище ваххабитов, которое прочно вошло в современный русский язык. Как правило, под ваххабитами в России понимаются люди, называющие себя приверженцами салафизма, “саф ислама” или “чистого” ислама, ханбализма, хабашизма, таблигизма, нурсизма, “исламских джамаатов”, “внемазхабного” суннизма, воинствующего шиизма, а также партии “Хизб ут-Тахрир” и ее многочисленных клонов» [297] .

Несмотря на озабоченность традиционного исламского духовенства, власти мало что предпринимали в начале 1990-х гг. для противодействия активизирующемуся проникновению салафитско-ваххабитских идей. Отчасти благодаря этому ваххабизму удалось обосноваться в ряде регионов Северного Кавказа (в частности, в Дагестане, позже – в Чечне и других республиках). В немалой степени приток адептов ваххабитского прочтения ислама (особенно из числа молодежи) был связан с ухудшающейся социально-экономической ситуацией в стране в целом и в регионе в частности. «Молодые люди шли в ваххабитские джамааты (общины) не из-за идеи создания Аравийского государства и не из-за проповеди пресловутой “чистоты” ислама. Самыми убедительными “агитаторами” исламского радикализма стали огромная безработица и безысходная нищета… Призывы сторонников нового учения к борьбе против “богопротивной власти” и ее лицемерных чиновников нашли горячий отклик у молодых людей, отчаявшихся найти достойное место. Социальный радикализм стал питательной почвой для религиозно-политического экстремизма», – считает исследователь Тимур Музаев [298] . Несомненно, проникновению и распространению на Северном Кавказе идей религиозного экстремизма во многом способствовали межэтнические конфликты (события в Чечне, осетино-ингушский конфликт, ситуация в Карачаево-Черкессии, Кабардино-Балкарии, Дагестане), осложненные крайне непростой социально-экономической ситуацией в регионе (в то же время невозможно списывать вовлеченность людей в экстремистские воинствующие группировки исключительно на тяжелое социально-экономическое положение и на бедность).

Несколько позже, чем в Дагестане, ваххабизм утвердился в Чечне на фоне «первой чеченской войны» (1994–1996 гг.), имевшей не слишком значительную религиозную составляющую, ее характер был более связан с противостоянием этнического сепаратизма и федерального центра.

Несмотря на то что исламский компонент присутствовал в чеченском сепаратизме, он не играл главенствующей роли. Попытка чеченского президента Джохара Дудаева провозгласить в мае 1993 г. Чечню исламским государством, а за собой закрепить пост имама, вызвала возмущение у многих верующих и успеха не имела. Даже с началом «первой чеченской войны» в 1994 г. генералу Дудаеву не удалось убедить муфтия Чечни Хуссейна Алсабекова объявить джихад против России. Джихад был объявлен только после того, как в марте 1995 г. муфтием стал Ахмад Кадыров. Впоследствии муфтий Ахмад Кадыров возглавил противостояние традиционных мусульман против сторонников ваххабизма. Как известно, во время «второй чеченской войны» Кадыров перешел на сторону федеральной власти и стал Президентом Чеченской Республики.

В немалой степени возрастающее влияние проповедников «чистого» ислама, особенно сильно проявившееся в период между двумя «чеченскими войнами» (1996–1999 гг.) привело к тому, что с течением времени все более отчетливо стала прорисовываться и религиозная мотивация чеченского сепаратизма, «собственно религиозный компонент в чеченском сопротивлении подпитывался извне» [299] . Во многом это было связано с финансовой поддержкой из Саудовской Аравии, стран Персидского залива, от салафитских международных исламских организаций, а также притоком в республику добровольцев-моджахедов из других стран, сыгравших немалую роль в обучении чеченских сепаратистов тактике партизанской войны в афганском стиле и в притоке денежных средств из экстремистских ближневосточных благотворительных фондов в пользу исламистски настроенных боевиков в Чечне. При этом «иностранные салафиты в Чечне ограничивались участием лишь в боевых действиях, не более чем они делали это в Боснии или Кашмире, где они находили местные суфийские обычаи одинаково еретическими» [300] . Участие зарубежных добровольцев в военных действиях на стороне сепаратистов «не просто акцентировало религиозный характер противоборства, но и вводило в идейно-политический оборот принцип исламской солидарности, а также подтверждало известный тезис о межцивилизационном противостоянии» [301] . (Впрочем, участие, пусть и незначительное, в «первой чеченской войне» на стороне сепаратистов-добровольцев из числа украинских националистов плохо вписывается в вышеупомянутый тезис о противостоянии цивилизаций.)

Как считает А. Малашенко, «именно с получившей известность под именем ваххабизма салафийей связана политизация ислама на Северном Кавказе, превращение ислама в орудие политической борьбы. Именно в связи с активностью салафитов возник вопрос о том, насколько исламский фактор является дестабилизирующим, насколько он влияет на безопасность в регионе и вокруг него. Наконец, именно с действиями сторонников салафийи связана проблема интернационализации конфликта в Чечне, международного терроризма» [302] .

Следует здесь особо заметить, что события в Чечне не вызвали в исламском мире определенной солидарной позиции, особенно в среде истеблишмента. В большинстве случаев внешняя реакция мусульманских стран ограничивалась призывами остановить кровопролитие и применение силы, решать конфликт мирными средствами. Так, на саммите Организации Исламская конференция в декабре 1995 г. была отвергнута просьба лидера сепаратистов Джохара Дудаева о приеме Чечни в члены ОИК, а генеральный секретарь этой организации Х. Аль-Габид заявлял, что «каждая мусульманская страна может принять меры против Москвы в индивидуальном порядке» [303] .

Показательна в этом отношении позиция Саудовской Аравии, демонстрировавшей взвешенную позицию по отношению к событиям в Чечне (в частности, стало очевидным, что надежды «Чеченской Республики Ичкерия» на официальную международную легализацию в арабском регионе не оправдались), хотя общественное мнение в ваххабитском королевстве явно склонялось на сторону сепаратистов. Многие богословы открыто характеризовали войну в Чечне как «джихад мусульман», а известная саудовская общественно-религиозная газета «Аль-Муслимун» регулярно печатала статьи под названиями типа «Чечня… крестовый поход продолжается!» [304] . Естественно, что позиция, занятая правящими элитами в мусульманских странах по отношению к чеченским событиям в глазах исламистской оппозиции служила дополнительным свидетельством их «неисламского характера».