Чтение онлайн

Гончаров посмотрел на Олю неприязненно. Облизал сухие губы. Передернул плечами.

— Если коротко, — сказал он, — вы мне интересны потому, что идете к своей цели без колебаний. Я так не могу.

— Митя, у нас с вами пошел совершенно дурацкий разговор, — заметила Оля, — я ничего не знаю о ваших грехах, и они мне неинтересны. Но я вижу: вы хотите что-то сказать и боитесь. Ну коль боитесь — не говорите. Что вы все жметесь?

— Вас, Оля, можно любить, а можно ненавидеть.

— Не переживайте, Митя. По-моему, вы всегда оправдаетесь в собственных глазах.

Гончаров поднялся с кресла, постоял в раздумье и сказал:

— Что бы ни случилось, я, Оля, вам друг.

— Хорошо, я запомню.

В этот день Оля обязательно должна была попасть на могилу Старкова. Она не была там уже неделю. Но Тимофеев попросил Олю сходить на встречу с одним политиком-оппозиционером и поделиться потом с Гавриилом Федоровичем своими впечатлениями.

Оля вошла в переполненный небольшой зальчик какого-то ДК и пристроилась у стенки. Но ей почти сразу же уступил место мужчина лет сорока пяти. Он так дружески улыбнулся, что Оле оставалось поблагодарить и улыбнуться в ответ.

Она села, осмотрелась. Люди были в основном предпенсионного и пенсионного возраста. Но выражение их лиц было особенное. В обычной московской толпе люди выглядели понурыми, утомленными и немного испуганными. Здесь же каждое лицо выражало отчаянную, злую решимость бороться.

Рядом с Олей сидела полная женщина лет пятидесяти в очках. В смуглых рабочих руках она держала одну из оппозиционных газет. Видно, читала ее в ожидании политика.

На трибуне в это время стоял высокий нескладный мужчина. Он надсадно выкрикивал фразы-лозунги. Оля поморщилась и поймала на себе внимательный взгляд сидевшей рядом женщины.

— Он неглупый мужик, — кивнула она в сторону выступавшего, — но не оратор. А вы, если хотите, вот эту статью почитайте.

Женщина ткнула пальцем с коротко подстриженным ногтем в заголовок одной из статей.

«Похоже, они все тут друг к другу относятся как родные», — подумала Оля и взяла газету, начала читать статью.

Но тут по залу прокатился шум, аплодисменты, кто-то даже встал. Через зальчик упругой походкой шагал высокий, еще молодой человек в хорошо сшитом костюме.

Выступавший оборвал свою пламенную речь на полуслове и, застенчиво улыбаясь, уступил место политику. Скуластое лицо того порозовело. Он, кажется, волновался; окинув беглым взглядом зал, помрачнел. Наверное, он хотел видеть здесь более молодых людей, но ему выбирать не приходилось.

Он начал медленно, как бы с трудом подбирая слова: не выступал, а беседовал с присутствующими. Минут пять он давал собственную оценку расстановке сил на политической арене.

Но его перебили выкриком из зала: «Вы лучше скажите, почему русский народ спит?»

Политик нервным движением провел по лицу и замолчал.

— Зачем перебили! — крикнул один из слушателей.

— Правильный вопрос, — тихо сказал политик и на лице его появилось выражение страдания, — но я бы сказал, что народ уже просыпается. Для нас сейчас главное — не возненавидеть свой собственный народ. А многие мои знакомые к этому близки… Для меня страшно не то, что русские люди могут не проснуться, а то, что пробуждение их будет настолько быстрым и неожиданным… и как бы опять мы дров не наломали.

Оле нравился политик. Она почувствовала в нем личность. Ей было приятно, что, несмотря на свою почти барскую внешность, он обращался с людьми как равный с равными. Без заигрывания и высокомерия. Но Оля не могла представить себя его соратницей. На какую роль она годилась? На роль секретарши? Нет. Она выбрала верную дорогу. Рутинная работа партийных функционеров не по ней.

Политик говорил еще минут пятнадцать-двадцать, а потом, извинившись перед присутствующими, все той же упругой походкой вышел из зала.

Ему от души похлопали.

— Спасибо, — вернула Оля газету своей соседке, — я просмотрела. Очень интересно.

— Всего доброго вам, — откликнулась та.

Оля села за руль машины, (прошла неделя, как она отказалась от услуг шофера) и, вырулив на широкое шоссе, стала продумывать, в каких именно выражениях она обрисует Тимофееву обстановку на данном собрании и выразит свое отношение к политику. Гавриил Федорович для Оли во многом был непонятен, но она знала наверняка: он ничего не делает просто так…

Пока Оля добралась до подмосковного кладбища, уже стемнело. Она вошла в центральные ворота. Навстречу ей попались две пожилые женщины. Они брели, поддерживая друг друга под руки.

— Господи, — слабым голосом сказала одна из них, — с кем ни встретишься, кого давно не видел, одна новость — кто-то из знакомых помер.

— Так в жизни никакого интереса не стало, — отвечала ей подруга, — чего за нее, такую, цепляться.

Под темными елями было совсем темно, но Оля уверенно пробиралась по узенькой дорожке в самый конец кладбища. Пронзительно резко пахло хвоей. Стояла поразительная тишина.

Вот и скромная, но ухоженная могила Станислава Юрьевича с православным крестом из нержавающего металла.

Оля села на лавочку. Достала из сумки бутылку водки, хлеб и зерно для птиц. Свернув бутылочную пробку, она налила в стакан, стоявший рядом с крестом, и сверху положила кусок черного хлеба.

Ни страха, ни тоски Оля не испытывала. Напротив, душа ее была безмятежно спокойна. Бывший комбат прошел свой путь до конца, не изменив ни себе, ни своей стране…

…Копатель могил, как он сам себя называл, Андрей Гусляров проснулся от холода. Сегодня он своими дружками хоронил одного богатого «клиента». Деньжищ бригаде отвалили кучу. Пили и закусывали тут же, недалеко от свежей могилы. Было хорошо и приятно, как никогда. Во-первых, концы отдал не какой-то там работяга или пенсионер, а человек богатый и нестарый. Это любому удовольствие доставит. Значит есть еще правда на земле. И богатенькие не вечно живут. Во-вторых, водка была отличная, и закусывали не яблочком, а жареным мясом. Пили, ели и философствовали. Бригада подобралась один к одному. Гусляров в прошлом художник. Второй — инженер, а третий — преподаватель музыки, но тоже в прошлом, конечно.

— Нет счастья на земле ни для кого, — рассуждал музыкант, — любого великого возьми, хоть Моцарта с Чайковским или Бетховена, — все глубоко несчастные люди. Музыка их вечная, а им-то что с того?

— Вечного ничего нет, — мягко возразил Гусляров, — ну пятьсот или тысячу лет будут помнить твоего Чайковского, а потом забудут. Всех и все забывают.

— Да и кому помнить, — поддержал приятную тему бывший инженер, — сколько человечеству осталось? Сами себя и перетравим.

Затем беседа стала носить более бессвязный характер. Ну и финиш! Гусляров, продрогший и протрезвевший, валялся там, где стояли все трое.

— Бросили, сволочи, — лязгая зубами, прохрипел Гусляров.

Бросили, ибо тащить на себе стокилограммового Гуслярова не могли. Такое уже случалось.

Бывший художник встал на колени, ощущая боль во всем теле. К тому же его сотрясал похмельный озноб. Он беззвучно заплакал.

Но слух его уловил некий шорох, а глаза увидели в нескольких шагах тетку (так показалось Гуслярову). Она налила в стакан водки и поставила стакан под крест. Вот счастье привалило! Осталось дождаться, когда тетка уйдет. И страстно желаемый алкоголь весело побежит по суженным сосуда Гуслярова.