Чтение онлайн

«Независимость – удел немногих: это преимущество сильных» – сказал Ницше.

И еще: привязываясь, ты рискуешь испытать боль потери.

А оно тебе надо?

Осенью восемьдесят девятого Алекс решил, что пришла его пора. Мы с Мурзилкой позаканчивали институты и работали: Мурзилка инженером на оборонном заводе, я удачно распределился в юротдел нефтяной конторы. Алекс выбрал другой путь. Он все глубже зарывался в криминальную среду, и аппетит его со временем возрастал.

Времена менялись, новое поколение почувствовало силу, и Алекс задумал переворот – сместить «основного» района и подмять территорию под себя.

Мы с Мурзилкой отговаривали:

– Алекс, воры тебе не простят. У них все схвачено, свои люди сидят на местах…

– Время воров прошло, – упрямо отвечал он, – сейчас бандюки везде рулят.

События проходили мимо меня, я давно отстранился от сборов, разборок, стрелок и подобной возни, интерес пропал. Мурзилку же Алекс потихоньку в процесс втягивал.

Начался «переворот» с кулуарных разговоров о том, что «основные» в конец оборзели, забыли понятия, бабло гребут лопатой… «Пока мы стоим за район, наш основной с паханом «врагов» квасит в кабаке и смеется над нами!» – Алекс умело разжигал недовольство «старших пацанов».

Раза два не выполнили приказы… В поведении братвы проявлялась дерзость. Бунт нарастал.

Районом рулил тридцатилетний вор по кличке Чичеря. До него, разумеется, слухи дошли быстро.

Мурзилку с Настей застрелили вечером второго мая.

…Мы выходили из ресторана – хмельные, шумные, куражные, – отметив день рождения Настены. Алекс распахнул дверь своей новой девятки, – прошу, карета подана! – Мурзилка попросил:

– Слышь, Алекс, дай прокатиться!

Алекс, добрый от выпитого, махнул рукой:

– Давай, братан, только недолго. Пока мы курим.

Настя, успевшая забраться на переднее сиденье, увидела на водительском месте Мурзилку.

– Мурзик, я с тобой пьяным не поеду!

– Не боись, Настюха, мы только до «кольца» и обратно, – Мурзилка засмеялся и завел двигатель.

Метров через тридцать машина, не успевшая набрать скорость, поравнялась с подворотней, из нее выскочил парень в кожаной куртке… его толком никто и не рассмотрел. Парень вскинул пистолет, выстрелил четыре раза и кинулся обратно…

«Не привязываться к личности, хотя бы и к самой любимой, – каждая личность есть тюрьма, а также угол», – писал Ницше.

На третий день после похорон мы с Алексом подъезжаем к хрущевской пятиэтажке и встаем с торца.

– Только недавно приехал, весь день дома не было… – взахлеб докладывает парнишка лет четырнадцати, просунув голову в окно. Лицо у пацана густо усыпано угрями.

– Один? – коротко спрашивает Алекс.

– Да, один, точно один…

– Ладно, иди. Ты ничего не видел.

Алекс берет на себя лидерство, он чувствует вину за смерть Мурзилки и Насти. Я не противлюсь.

«Не прилепляться к состраданию, хотя бы оно и относилось к высшим людям, исключительные мучения и беспомощность которых мы увидели случайно», – писал Ницше.

Мы выходим из машины.

– Фиш, стой у подъезда, на шухере.

– Вместе пойдем.

– Я схожу, вытащу его. Увезем подальше, а то братва может нагрянуть.

Я молчу. Потом спрашиваю:

– Справишься?

– Шпалером пригрожу, если что, – Алекс похлопывает по карману джинсовой куртки.

Я остаюсь у входной двери. В подъезде темно.

Я нервничаю.

«Не привязываться к нашим собственным добродетелям и не становиться всецело жертвою какого-нибудь одного из наших качеств…» – писал Ницше.

Приглушенный звук выстрела.

Я кидаюсь вверх по лестнице.

На площадке второго этажа Алекс. Даже при свете уличного фонаря видно, как он бледен.

– Всё. Амба, – говорит он.

Будь готов к войне.

Алекс спускается по лестнице, задевая меня плечом.

– Он нож достал и кинулся… Ничего не оставалось. Амба.

Голос спокойный, бесцветный. В машине Алекса начинает колотить крупная дрожь.

– Это же что… Сто пятая теперь…

Он не понимает.

«Не привязываться к собственному освобождению, к этим отрадным далям и неведомым странам птицы, которая взмывает все выше и выше, чтобы все больше и больше видеть под собою…» – писал Ницше.

Машина трогается с места. Мы выезжаем на улицу Ершова.

Я говорю:

– Нам не суд страшен, Алекс. Бояться нужно другого.

Он смотрит на меня потерянным взглядом.

«Нужно уметь сохранять себя – сильнейшее испытание независимости», – писал Ницше.

Через день нас приглашают к ворам. Вежливо и спокойно.

Привет, дружище, как дела? У меня все о`кей, или, как говорит одна юная особа, все чики-пуки! Коврижкой особу кличут. Кстати, это выражение использует еще одна молодая леди, но про нее особый разговор. Как-нибудь в другой раз. Хотя…

А, ладно, расскажу.

В общем, как получилось… Я… Ну, как сказать-то… (Ботан, не ржать только, не ржать!) Короче, нравится мне девчонка одна. Молодая, лет на пятнадцать меня моложе. Красивая – жуть! Я таких, дружище, еще не видел, хотя, как ты уже знаешь, повидал многое, с кем только в жизни не встречался, и столько девок успел…

Ладно, отвлекся. Девчонку звать Эльзой, она в театральной парикмахерской работает (кстати, я говорил, дружище, что в театре оперы и балета работаю? Ну, в общем, теперь знай – я второй кларнет в оркестре оперного театра. Не хала-бала, между прочим)…

Ну так вот, Эльза у нас в парикмахерской трудится – прически там, парики для артистов в порядок приводит (а ты не знал, дружище, что в театре парикмахерская есть? О, чего только у нас нет – и пошивочный цех свой, и сапожная мастерская, и столярные-плотницкие, где декорации изготавливают. В общем, театр – это целый город. Куча этажей, и не только вверх, но и вниз. А глубоко в подвалах потайные ходы, ну, типа катакомб. И тянутся они под землей через весь город, даже под Казанкой, и до самого Кремля…