Чтение онлайн

«— Ты гляди, как народ разделили, гады! Будто с плугом проехались: один — в одну сторону, другой — в другую, как под лемешем» (4, 25—26).

Этот протест, бунт против неправильности происходящего слышится и в первых рассказах Шолохова, только далеко не с той мерой проясненности, осознанности и понимания сути вещей, какие проявились в «Тихом Доне». Вспомним его первый рассказ «Родинка» — о том, как атаман-бандит зарубил в бою собственного сына, а потом, узнав об этом по родинке на ноге, пустил себе пулю в рот. Предчувствие, предосмысление той ужасной правды о революции, которая с такой силой и мощью показана в «Тихом Доне», бесспорно, таились уже в некоторых — лучших — «Донских рассказах» Шолохова.

«Донские рассказы» — нескончаемое, горькое повествование о том, как в этой страшной, будто лемехом разваленной жизни люди убивали друг друга, как «безобразно просто» они умирали. В лучших из своих «Донских рассказов» писатель умел говорить правду о жизни без «напыщенности слов» (1, 342). Это была правда о катастрофически резком падении в цене человеческой жизни, о ставшем повседневным бытом глубоком и всеобъемлющем страдании людей.

Чисто шолоховское в «Донских рассказах» — то бесстрашие в выявлении жестокости жизни, какое не свойственно, пожалуй, никакому другому писателю, — и это сближает лучшие из «Донских рассказов» с «Тихим Доном».

Убивает собственных сыновей в рассказе «Семейный человек» Микишара.

Убивает отец, Яков Алексеевич, и старший сын Максим младшего — Степку в рассказе «Червоточина»: «Степка бился под отцом, выгибаясь дугою, искал губами отцовы руки и целовал на них выпухшие рубцами жилы и рыжую щетину волос...

— Под сердце... бей... — хрипел Яков Алексеевич, распиная Степку на мокрой, росистой земле» (1, 247).

Сталкиваются не на жизнь, а на смерть старший сын Федор и младший — Митька, со своим отцом, комендантом военно-полевого суда, в рассказе «Бахчевник»: «Босая Федорова нога торчит промеж коричневых стеблей. Отец правой рукой лапает на боку кобуру нагана. Качаясь, прыгнул Митька, цепко ухватил стоящий у стенки топор, ухнул от внезапного нахлынувшего тошного удушья и, с силой взмахнув топором, ударил отца в затылок...» (1, 74).

Эта воистину животная вражда, вдруг распластавшая на два лагеря жизнь людей из казачьих семей, — главная мука Шолохова. Об этом — не только в «Тихом Доне», но уже и в «Донских рассказах», которые органически связаны с «Тихим Доном».

Правда, в «Донских рассказах» источник страданий, как правило, — одна сторона: палачи здесь, чаще всего, связаны с белобандитами, жертвы — с новой, советской властью.

Однако и в некоторых из «Донских рассказов» явственно слышна та нота, в которой догматическая критика усматривала «объективизм» и «пассивный гуманизм». Так, Л. Якименко «пассивные гуманистические ноты» усмотрел в рассказе «Семейный человек». Характер Микишары и отношение к нему Шолохова явно смущают критика, усмотревшего в этом рассказе «абстрактно гуманистическую, сострадательную ноту»90.

Это обвинение вызвано тем, что даже в этой нечеловеческой ситуации, когда отец, по приказу белых, расстреливает собственного сына, Шолохов уходит от прямого авторского суда и обращается — через рассказчика — к читателю: «Вот ты и рассуди нас, добрый человек!» (1, 172).

В отходе от позиции «указующего перста», в нежелании навязывать читателю авторскую позицию и диктовать ему выводы о прочитанном, то есть — в предельной объективизации, — завязи тех творческих принципов, которые будут определяющими в романе «Тихий Дон».

«В “Донских рассказах” я старался писать правду жизни...»91, — скажет позже Шолохов об исходной установке в начальном периоде своего творчества. Но это же стремление — «писать правду» — в «Тихом Доне» заставило писателя резко расширить и углубить свой взгляд на жизнь. В «Тихом Доне» писатель со всей ответственностью свидетельствует, что источником страданий народа были обе стороны — как «белые», так и «красные», что «палачи» и «жертвы» постоянно менялись местами. Это открытие в «Тихом Доне» было адресовано читателю в полном соответствии с выработанным в ходе работы над «Донскими рассказами» принципом: «Вот ты и рассуди нас, добрый человек!»

Замысел «Тихого Дона» рос из лучших «Донских рассказов» Шолохова и одновременно — из отталкивания писателя от них в процессе преодоления той «классовой» узости и политической ограниченности, печать которых лежала на некоторых из них.

Шолохов называет время работы над «Тихим Доном» после 1925 года «взрослением». Его отличает все возрастающая глубина проникновения, погружения писателя в жизнь казачества, через изучение истории Вёшенского восстания, через общение с огромным количеством людей, имевших отношение к восстанию, начиная от своего тестя, атамана Громославского и кончая одним из вождей Вёшенского восстания Харлампием Ермаковым.

Судя по свидетельствам самого Шолохова, путь этого «взросления» заключался в движении от узко «революционистской» точки зрения на события Гражданской войны к точке зрения народной. В этом же состояло и главное отличие «Тихого Дона» от «Донских рассказов», что справедливо подметил Р. Медведев, но верно объяснить не смог.

Как же складывался замысел «Тихого Дона», как начиналась работа над ним?

При разрозненности сведений на этот счет крайне важно собрать их воедино, чтобы получить максимально полное представление о замысле романа. Выявление этих разрозненных сведений важно еще и потому, что недоброжелательные критики «Тихого Дона» утверждают, будто совершенно ничего не известно, как создавался «Тихий Дон» — ни о том, как писатель собирал материалы, ни о распорядке и ходе его работы над романом. Подобные утверждения — плод неосведомленности.

ЗАРОЖДЕНИЕ ЗАМЫСЛА

«Живя в Москве, обдумывая планы на будущее, писатель продолжает сочинять рассказы. И тогда же у Михаила Шолохова рождается новый большой замысел, кристаллизуется план “Тихого Дона”, тот самый, что и был реализован...»92. Таково свидетельство Николая Тришина, с которым М. Шолохов весной 1926 года в Москве делился планами на будущее: «— Задумал я писать большое полотно, только, брат, условия мои ни к черту: в каморке теснота, скоро жду прибавления семейства — ни жить с ребенком, ни работать тут нельзя, хочу уехать, только чем жить буду — вот вопрос...»93.

До нас дошли свидетельства и других сверстников писателя — литераторов В. Ряховского и М. Величко — о том, как в тесной комнатушке Василия Кудашева, где писатель «спал на раскинутом на полу нагольном полушубке», в долгих ночных беседах обсуждался замысел «Тихого Дона». А позже здесь же читались первые главы романа: «Шолохов, изредка попыхивая трубкой, читал нам первую книгу романа прямо с рукописи, написанной на листах линованной бумаги аккуратным, почти каллиграфическим почерком. Мы слушали, очарованные родниковой свежестью языка, картинами и событиями, которые развертывались в повествовании»94.

Молодой Шолохов, как вихрь ворвался в литературу середины 1920-х годов. Напор, с которым молодой «казачок» штурмовал столичные литературные вершины, передают его письма к жене, опубликованные сыном писателя, М. М. Шолоховым в его книге «Об отце. Очерки-воспоминания разных лет».

«Теперь о делах, — пишет М. А. Шолохов 1.04.1926 г. — Рассказ “Смертный враг”, тот экземпляр, который ты переписала и отослали мы 30/1, Васька Кудашев передал Жарову в “Комсомолию” (в “ЖКМ” [“Журнал крестьянской молодежи”. — Ф. К.] он не подошел); идет он, т. е. рассказ, в март[овском] №. Книга (“Донские рассказы”. — Ф. К.) выходит на днях. Деньги получу в субботу. Рублей 60. “Жеребенок” принят в “Мол[одом] Ленинце”. “Червоточина” идет в майском № “Смены”. А самое главное это то, что “Чужая кровь” произвела в “Прожекторе” фурор. Даже Воронский похвалил. Предлагают мне сократить рассказ стр[аницы] на 4, т. к. в таком размере он велик для “Прожектора”, а я не хочу. В пять завтра иду к Воронскому и, по всей вероятности, отдам рассказ в “Красную Новь”.