Чтение онлайн

Но полтора года спустя, когда, наконец, действительно появилась реальная возможность получить хорошее место работы в редакции журнала и переехать жить в Москву, у Шолохова появляются глубокие сомнения в том, что это необходимо делать. Неделю спустя после своего бодрого письма о предложении главного редактора «Крестьянской молодежи» Тришина поступить в журнал на работу, за которую предлагают платить 210—220 руб. в месяц, Шолохов пишет вдруг жене полное переживаний и рефлексии письмо:

«Москва. 24.08.26 г.

Хотелось бы, чтобы это письмо ты прочла одна, без посторонних.

Милая моя, здравствуй!

Никак пятое по счету письмо пишу тебе, ну, да это неплохо, верно ведь? Только вчера отправил заказное и пятерик денег, а сейчас пришел из города и решил написать и посоветоваться с тобой. Больше у меня не с кем советоваться, ведь ты — единственная родня на этом свете.

Эти дни уж очень муторно у меня на душе, знаешь, такое состояние, когда непременно надо близкого человека, но ты далеко... близких нет. Черт знает что, право. Дело вот в чем, мой дорогая: постарайся внимательно вникнуть в суть дела и ответь мне добрым словом участия и совета. Дело это касается нас с тобой, а не кого-либо, давай же совместно его и разжуем. Перехожу к сути: я колеблюсь и не знаю, что мне делать, оставаться ли в Москве служить, или ехать в Букановскую, чтобы перезимовать там. Ты, наверное, удивлена: “как, Москву менять на Буканов?..” Но ты выслушай меня, а потом суди. Перед отъездом мы окончательно решили жить в Москве. С приездом первое время я тоже придерживался этого мнения, но потом встало сомнение...

Видишь ли, к размышлениям подобного сорта толкает меня следующее: Мирумов хотя и обещал комнату через 2—3 м[еся]ца, но я боюсь, что это обещание обещанием и останется. Нет жилья в Москве! В доме 14/2 отстраивается 2-этажный дом, комнат будет 20. Кандидатов же — 300. Вот почему я теряю надежду. Теперь я думал снять квартиру у частновладельца за городом, искал, нащупывал; комнату можно найти верстах в 20-ти от Москвы (ты не пугайся расстояния: 20 верст — это 1/2 часа езды), в дачной местности, но... цена не меньше 30—35 р. в месяц. Если к этому прибавить отопление, освещение и стоимость ежедневного проезда в Москву и обратно, то получится круглая цифра в 60 р. Прибавим к этому 70 р. харчи, помимо этого мелкие расходы, как-то: табак, стирка и пр., то... от 150 р. жалованья останется фига. Я бы мог подрабатывать на литературной работе, поставляя в журнал кое-что из чепухи, это дало бы р. 60—50 в месяц, но тогда надо проститься с писательством вообще и с романом в частности. А это условие для меня буквально неприемлемо. Ты понимаешь, что от меня ждут большой вещи, и если я ее не дам за эти года, т. е. 26—27, то я сойду с литературной сцены. И жертвовать трудами стольких лет мне обидно. Живя в Москве или около Москвы, я безусловно не смогу написать не только роман, но даже пару приличных рассказов. Суди сама: от 10 до 5 я на службе, к 7 ч. вечера только дома, до 9 ч. обед и прочее, а после обеда я физически не в состоянии работать, проработав до этого 6—7 ч. в редакции. И так изо дня в день. <...>

Ох, как меня не обольщает эта перспектива! И я, Маруся, склоняюсь к тому, чтобы эту зиму перебыть там, написать роман (к маю т/г [того года] я напишу его, это вне всякого сомнения), отдыхая от романа, писать рассказы, хоть один в месяц, а уже весной ехать в Москву. Паевые взносы 200 р. я внесу, и к весне будущего года мне будет квартира непременно. Я так рассчитываю: в начале сентября получу 900—1000 р., куплю тебе пальто, зимнюю шляпу, материала платья на четыре, на белье, потом ф[унтов] 20 конфет, чаю, кофе, какао, мясорубку, керосинку и пр. и пр. и катну к тебе <...>

Снимем с тобой “флигелек” (хотя бы Мокеичев), и до весны я черту рога сломлю! Кроме романа, я напишу 10—12 рассказов, которые дадут самое малое 1500 р., а уж тогда переберемся в Москву и посмотрим, что из этого выйдет <...>

Я не беру на себя смелость решать этот вопрос один, жду твоего совета.

Если ты склонна разделить мое мнение, т. е. остаться до весны в Букановской, то дай мне полный список необходимых закупок. Все привезу.

У меня за эти дни, веришь, голова раскололась. Чертовское настроение и полнейшее нежелание работать. Пиши же скорее, моя славная, жду. На меня это летнее безденежье произвело такое удручающее впечатление, что я вначале готов был хоть за 30 р. в месяц служить, а сейчас нет, погоди! Поищем лучшего <...> Мне так легко сейчас! Знаю твердо, что больше уж мы не будем переживать подобного»102.

Ссылаясь на материальные трудности, Шолохов настойчиво подводит жену к мысли о необходимости остаться жить на Дону, чтобы получить возможность работать над романом.

«Гамлетовский» вопрос — переезжать в Москву или остаться на Дону, был решен в пользу «Тихого Дона».

Начав работу над «Тихим Доном» в 1925 году, а потом приостановив ее ради рассказов, чтобы благодаря им, заработать деньги, а, следовательно, возможность писать «полотно», Шолохов к весне 1926 года буквально «заболел» романом, он был переполнен им настолько, что, отодвинув в сторону столичную жизнь, к ноябрю 1926 года вернулся на Дон, чтобы сразу же засесть за письменный стол.

В рукописи, как вы помните, нашла отражение точная дата, когда Шолохов осуществил это намерение.

«Вёшенская.

6-го ноября 1926 г.

Тихий Дон.

Роман

Часть 1».

Рукопись как бы «состыковалась» с историей ее создания, отраженной в письмах писателя жене. Сама эта манера — указывать в верхнем левом углу точную дату и место написания текста — чисто шолоховская. Каждое из его писем начинается точно так, иногда даже с упоминанием не только дня, но и часа: «9 ноября 1924 г.

Слобода Ольховский Рог.

2 часа дня».

Это — письмо жене по дороге в Москву. Или:

«Москва.

16 ноября 24 г.

ночь».

Это — первое письмо жене из Москвы. Или:

«Москва

20-го ноября с. г. (1924)»

И т. д.

Приехав в Вёшенскую осенью 1926 г., Шолохов погрузился в роман «Тихий Дон» настолько глубоко, что забыл о своих намерениях, «отдыхать от романа, писать рассказы, хоть один в месяц». За время работы над романом «Тихий Дон» Шолохов не написал ни одного рассказа. Темп его работы над романом был таким же сокрушительным, как и во время его работы над «Донскими рассказами».

Свидетельство тому, — не только его письма жене, но и другие источники, и прежде всего, свидетельства самого М. А. Шолохова, дополнительно раскрывающие историю замысла романа, его постепенное видоизменение.

В 1928 году, когда еще шла публикация первых двух книг «Тихого Дона», на встрече со студентами Ростовского университета Шолохов так рассказывал о своем замысле и работе над романом:

«Михаил Александрович заговорил о том, как создавался “Тихий Дон”, — рассказывает присутствовавший на встрече М. Обухов. — Первоначально была задумана повесть о Подтелкове и Кривошлыкове. Когда Шолохов начал писать сцену их казни, то подумал, что читателю будет неясно, почему казаки-фронтовики отказались расстреливать подтелковцев.

По этому поводу писатель вновь много разговаривал с жителями станицы Букановской и соседнего с ней хутора Пономарева, возле которого производилась казнь казаков-революционеров, походил по окрестным станицам и хуторам. И тут пришел к мысли: не повесть надо писать, а роман с широким показом мировой войны, тогда станет ясным, что объединяло казаков-фронтовиков с солдатами-фронтовиками. После этого Шолохов вновь много расспрашивал участников первой мировой войны, изучал архивы. И только когда собрал громаднейший материал, засел за роман.

Но в процессе работы вновь почувствовал неудовлетворенность. Хорошо ли поймут читатели, что отличало казаков от “мужиков”? Опять отложил работу, пришлось искать новое начало. Так он пришел к довоенным годам.

— А что сделали с ранней редакцией о Подтелкове и Кривошлыкове? — задал вопрос кто-то из слушателей.

— Все кстати пришлось, — Шолохов улыбнулся веселой белозубой улыбкой. — Так получилось: второй том написан раньше первого. (Я думаю, что главным героем еще не был Григорий Мелехов. — М. О.)»103.