Чтение онлайн

“О Колчаке и пр.” пойдет в “Огоньке”, обещают. В субботу окончат[ельный] ответ. “Калоши” устрою в “ЖКМ”, “Лазоревую степь” беру из “Кр[асной] Нивы” потому, что хочется напечатать в незадолгом, а они тянут с просмотром...»95

20 августа 1926 г. Шолохов пишет жене:

«Кое-что за эти дни выяснилось, хочу поделиться свежими вестями. Прежде всего, к моей радости и всеобщему благополучию, уладил дело с книгами. Решил играть в открытую, прихожу в ГИЗ и говорю Бескину — зав. лит. худож. отделом: “Ставлю вас в известность, что из пяти рассказов, издаваемых вашим изд[атель]ством, три рассказа я включаю в общий сборник своих рассказов, выпуск изд[ательст]ва “Новая Москва”. (Прежде я договорился с “Нов[ой] Москв[ой]” и те мне сказали: “Давай издадим все пять рассказов, мы к тебе претензий иметь не будем”, но я выбрал три рассказа, наиболее сильных и крупных по размеру, т. е. “Чужая кровь”, “Семейный человек” и “Лазоревая степь”, а остальные два, “Жеребенок” и “О Колчаке, крапиве и пр.”, решил не включать. Неудобно.) Ну так вот, в ГИЗе после моих слов поднялась шумиха, вначале категорически отказали, но когда я намеком пригрозил расторжением договора по суду, стали мягче, сговорчивее и... дали письменное согласие. Бескин прочитал мне сентенцию, дескать, неудобно перекочевывать из одного изд[атель]ства в другое, почему вы сборник издаете в “Нов[ой] Москве”, а не у нас? У нас ведь тоже есть юношеский сектор. Я пообещал связаться с юношеским сектором ГИЗа и дать им что-нибудь “на зуб”, меня Тарасов-Родионов свел с зав[едующим] этим сектором, познакомил, на этом дело и кончилось...

Теперь, подытожив сказанное, можно констатировать следующее: “Новая Москва” через 2 м[еся]ца выпускает из печати сборник рассказов под заголовком “Лазоревая степь”, размером 11 п. л., исчисляя по 100 р[ублей] л[ист], итого 1100 р. 50% этой суммы получаю в сентябре, остальные 50% по выходе книги, в октябре.

Отдел изящной литер[атуры] (или лит[ературно]-худож[ественный] отд[ел]) ГИЗа издает пять избранных рассказов (в одной книжке, разумеется) под заголовком “О Колчаке, крапиве и пр.”, общим объемом в 3 п. л., по 100 р. лист — всего 300 р., 70%, т. е. 210 р., обещают завтра, остальные — в октябре — ноябре <...>»96

«Я эту ночь сидел до 2-х. Правил корректуру. Работы хватит суток на трое. Договора все подписал, кончу с корректурами — возьмусь что-нибудь настрочу. “Донские рассказы” разошлись почти все. Моя книжка покупалась на рынке лучше всех. Поэтому-то “Нов[ая] Москва” так спешит с моим сборником (сборник “Лазоревая степь”. — Ф. К.). Читал в “Новом мире” рецензию на “Донские рассказы”. Хвалят. Ждут от Шолохова многого. Пусть подождут, не к спеху, скоро только блох ловят»97.

За этой уверенностью — вера в свои силы, уверенность в том дерзком и масштабном замысле, который родился у молодого писателя и о котором он сообщал в разговоре с Николаем Тришиным.

Это был замысел эпического романа, посвященного событиям Гражданской войны на Дону в 1919 году, над которым Шолохов начал работать осенью 1925 года и который назвал «Тихий Дон».

Первое упоминание об этом романе, как чем-то само собой разумеющемся, мы встречаем в письме Шолохова жене от 4 апреля 1926 года вскоре по его приезду в конце марта 1926 года в Москву:

«Мне уже не хочется писать о литературных делах, слишком много нового и разных перетасовок, об этом тебе точно расскажу с приездом. Скажу лишь пару слов о наиболее для тебя интересном. С приездом сейчас же сажусь за роман. О Москве, Маруся, тяжело и думать... Тут дело не в квартире, а в нечто большем.

Жизнь в Москве стремительно вздорожала, люди, получающие 150—170 р. в месяц, насилу сводят концы с концами. Это одно, а другое — мне необходимо писать то, что называется полотном, а в Москве прощайся с этим! Очень много данных за то, что этой осенью не придется перебираться в Москву. Но это еще гадательно, окончательно можно сказать только осенью. Вообще, давай этот вопрос перенесем до встречи»98.

«Полотно» — так же характеризовал Шолохов свой замысел и в разговоре с Николаем Тришиным в это же самое время, весной 1926 года.

Совершенно очевидно, что Шолохов приехал в Москву в марте 1926 года весь погруженный мыслями в роман — «мне необходимо писать то, что называется полотном», — к работе над которым, как показывает рукопись первых двух книг «Тихого Дона», он приступил осенью 1925 года.

6 апреля 1926 года, две недели спустя после приезда в Москву, Шолохов направляет свое знаменитое письмо Харлампию Ермакову, прототипу Григория Мелехова, в котором просит о безотлагательной встрече, чтобы получить «некоторые дополнительные сведения относительно эпохи 1919 г.». Это письмо свидетельствует о серьезности намерений писателя безотлагательно начать, а точнее — продолжить работу над «полотном» о событиях Гражданской войны на Дону, равно как и о том, что первые три части романа «Тихий Дон» — «плод» отнюдь не 3-месячной работы. Работа над романом была начата значительно раньше, именно поэтому Шолохов просит Харлампия Ермакова о дополнительных сведениях относительно событий 1919 года на Дону. Встречу с Харлампием Ермаковым Шолохов естественно связывает со своим скорым возвращением из Москвы на Дон.

В последующих письмах эти две темы — продолжение работы над романом и вопрос о переезде (или не переезде) семьи в Москву — постоянно переплетаются.

Переезд в Москву был серьезным искушением для молодого писателя, — тем более, что ему предлагалась служба не каким-то делопроизводителем, чем он занимался в Москве всего 2—3 года назад, но серьезная должность в серьезном журнале.

«Хочу тебе, Маруся, рассказать о ходе дел, — пишет он из Москвы 17.08.26 г. — Действительность нарушила мои ожидания: кое-где я проиграл, кое-где выиграл, но в общем дела идут превосходно. Приехал в воскресенье рано утром. Днем сходил с Васькой (Василием Кудашевым. — Ф. К.) к Тришину на квартиру, поговорили. Вот примерно те условия, которые он мне предлагает: должность пом[ощника] зав[едующего] литер[атурно]-худож[ественным] отделом двух объединенных журналов, а именно: “ЖКМ” и того детского журнала, который сейчас создается. Зав[едующим] отделом работает Дорогойченко, славный парень. Ставка — 150 р., причем приработок в месяц р. 60—70. Как видишь, я не ошибся. Эти два журнала сольются в сентябре. С сентября начну работать.

Между делом вечерами буду писать небольшие рассказы. Спрос огромный.

Теперь пройдемся с тобой по редакциям журналов: деньги из “ЖКМ”, 30 р., ты теперь, наверное, получила, я справлялся, они отослали. Из “Мол[одого] Ленинца” 25 р. за “Жеребенка” получу в субботу. Этот же рассказ Тришин берет перепечатать в “ЖКМ” (еще 40 р.). За “Лазоревую степь” (в “Комсомолии”) завтра иду получать 40 р. В “Новом мире” с рассказом “Чужая кровь” еще не выяснил, секретарь сказал, что раньше октября он не будет напечатан.

Сегодня видел Жарова, просит, ради всего святого, дай рассказ! Только что приехал из Саратова, и там его завалили требованиями. Дай нам Шолохова, и шабаш! И ты знаешь, что я ему даю? “Батраки”!

То, чего не ожидал: “Батраки” “Крест[ьянская] газета” отказалась издать, ссылаясь на то, что это художественное произведение, а не очерк, но я думаю устроить ее отдельным изданием в юнош[еском] секторе ГИЗа»99.

Как видите, перспективы для переезда в Москву отличные, и это полностью отвечает тем мечтаниям, с которыми начинающий писатель приехал в Москву.

10 ноября 1924 года Шолохов, направляясь в Москву, писал жене из Миллерова:

«Я надумал такой план: приеду в Москву, осмотрюсь и если служба будет наклевываться и если помещу рассказ, то вполне возможно, что я оставлю на надежных людей корзину (ездили в те времена не с чемоданами. — М. М. Ш.) и на легках катну за тобой. Думаю, что это будет верней и надежней, а то и дорогой пошаливают да и в поездах. Как раз обберут тебя, ведь ты же у меня неопытная. У меня душа будет <не> на месте, бояться буду за тебя (...). Дорогой слегка простыл, кашляю, ну да все это ерунда (...). Итак, кажется, все и важное, и неважное написал. Теперь или меня жди, или денег. Но не исключай и худшего предположения: если против всяких ожиданий я не устроюсь, то тогда, возможно, приеду домой совсем. Это в самом крайнем случае!»100

20 ноября 1924 г., описывая с юмором, как он устроился в Москве, Шолохов строит уже конкретный план переезда своей семьи в Москву. Он остановился в той же комнате, где они жили с женой во время их первого приезда в Москву в 1923 году:

«Теперь, моя любимая, дело за квартирой. Как только попадется комната, так немедля еду за тобою. Не робей, моя милая! Как-нибудь проживем. Гляди, еще не лучше и не хуже других. Зарабатывать в среднем буду руб. 80 в м[еся]ц, да тебя устрою. А проедать будем 35—40 р. Это самое большое. Следовательно, от одного моего заработка будет оставаться 40—50 руб. в м[еся]ц. Туфли великолепные лакированные стоят 25 р. Простые, очень хорошие — 15—20 р. платье шерстяное 15—19 р. и т. д. ...»101.