Чтение онлайн

Приехав снова на зимние каникулы в пионерлагерь, мальчик в первый же день похвастался Костику: «Стоит мне только захотеть, и Саша в два счета будет моей».

После тихого часа к нему подошла Римма, одна из семи нравившихся прошлой зимой девочек, и спросила, знает ли он, почему Саша не пошла на обед. Мальчик приятно удивился, что даже в предлоге, под которым начала разговор явно желающая побеседовать с ним Римма, его имя связывается с Сашиным. «Наверно, Сашка уже разболтала, что я к ней приезжал», — втайне радуясь, сердито подумал мальчик. Вслух он выразил недоумение, что, мол, Римме, как девочке, это вроде бы лучше знать… Честно говоря, он не заметил, приходила Саша обедать или нет.

Но к величайшему ужасу мальчика, оказалось, что кто-то из девчонок подслушал разговор с Костей и передал его слова Саше. И она никуда не хочет выходить из палаты, плачет, а ему «нужно извиниться и сказать, что это неправда». «Правда, ты не мог этого сказать?» — продолжала верить в него Римма.

Мальчику предстояло объясняться. Он понимал: самое важное, что нужно сказать, — это то, что он хочет с ней дружить, и не только в лагере, а вообще. А, мол, Косте он сказал так потому, что мальчишки еще просто не поймут и посмеются над их дружбой, и вообще среди мужчин принято так говорить о женщинах, и хотя он понимает, что это не совсем хорошо, но тут уж ничего не поделаешь. А Костя, тот понимает отношения между мальчиком и девочкой как несерьезное развлечение, а он, наоборот, хочет с нею по-настоящему дружить, и если они будут дружить, то она сама увидит, но Косте сказать иначе было никак нельзя, лучше бы вообще не говорить, но он его друг…

Обычное наше заблуждение! Говорим пошло о высоком, о нашем чувстве, считая, что этим оберегаем его, хотя другой, так же пошло рассказывающий нам о своих победах, уходя, думает: «Какой же ты, братец, пошляк!» Впрочем, как и мы про него.

Пожалуй, в любом мужчине, каким циничным он ни выглядел бы в наших глазах, живет образ светлой любви, который даруют нам мать и наше детство. Даже Лешка Евтухов, два раза отсидевший в тюрьме, недавно встреченный мною в гастрономе — мы столкнулись нос к носу, иначе, быть может, он не пожелал бы меня узнать, — после нескольких необязательных слов спросил, как поживает моя сестра, не вышла ли замуж… Спросил так, что в его страшном и почти неузнаваемом из-за шрама и выбитых зубов лице я увидел что-то грустное, человеческое, тоскующее по любви и нежности — девушке, давным-давно, словно в другой жизни, среди семейного тепла и уюта ласково уговаривающей отнекивающегося, не знающего, куда деться до ночи, пацана не уходить и пообедать, — по тому, что, так и оставшись в Лехиной жизни единственным, воплотилось в образе моей сестренки.

…Предстоящее объяснение уже не пугало мальчика. Ему все было ясно, с девчонками он говорить умел — получиться должно складно и на славу. Ему даже стало интересно, чего он добьется и чем потом сможет похвастаться перед Костей.

Вечером мальчик подождал на тропинке возвращавшихся с ужина последними подружек, тронул за рукав Сашу, и, не взглянув на него, она сказала Римме и Алле, что скоро вернется.

Почему-то шепотом он долго и путано убеждал ее в том, что не сказал ничего плохого. Он ведь… Он бы ни за что про нее плохо не сказал! Она молча смотрела, как падает медленный, удивительно большой снег. Страдая от невозможности счастья, не замечая ничего вокруг, мальчик отвернулся к темнеющему лесу, пряча свое мокрое лицо…

…Наверное, вот это. Я собирался играть роль влюбленного, не зная, что уже люблю ее. И то, что я впервые видел лунную ночь, зимний лес не тогда, а в иллюстрациях к сказкам, которые я разглядывал, прижавшись к теплой шерстяной кофте читавшей мне мамы, в декорациях к детским новогодним утренникам, сыграло свою роль в том, что от этого вечера осталось сказочно-условное, театральное, бутафорское впечатление и на него, как на задник сцены, натолкнулся взгляд моей памяти.

…Но девочка неумолима…

Наконец она ему ответила:

— Я скажу тебе «да» или «нет», когда будем уезжать из лагеря, — и попросила: — Иди, пожалуйста, вперед.

И мальчик пошел, но от незнакомой боли, внезапно сжавшей ему сердце, он обернулся, и медленно, так, что он успел увидеть ее блестевшие от слез глаза, его лица коснулась тень будущего…

Но ведь и в той жизни, которую принято называть взрослой, я иногда замечал в себе похожее чувство: я, как говорится, выяснял отношения, с одной девушкой; отвернувшись к окну, я увидел курчавые, словно нарисованные, облака; как бы подчеркивая мне истинную реальность происходящего, они двигались за окном так быстро, будто чья-то нетерпеливая рука тянула их за веревочку. «Что же ты не уходишь?» — донесся до меня ее уже «свободный» голос. «Я почти ушел, но тут слышу: дети из зрительного зала кричат: „Не уходи! Не уходи!“» — «Какие еще дети!» — плача, сказала она.

…Дети шли по тропинке, и тени их вырастали все больше и больше и, став уже совсем взрослыми, соединились в вечерних сумерках, позволяя мне строить догадки об их дальнейшей судьбе.

Интересно… Что же я увижу, раздвинув шторку будущего опыта, в тех десяти, так потрясших внутренний мир мальчика, днях?

…Мальчика словно подменили. Из самоуверенного, рассуждающего обо всем на свете так, будто он это давно прочитал, знает тысячу лет и его авторитетное мнение может вызвать недоверие лишь у глупца, мальчик превратился в робкого и застенчивого ребенка…

Мальчик уже не мог, например, взявшись с Сашей за руки, счастливо кружиться по катку. Он об этом и мечтать не мог. Хоть глаза бы на нее поднять, полюбоваться ее нежным лицом.

Встретиться с ней взглядом стало для мальчика невыносимой мукой. Он смотрел в пол, и, по «определителю взглядов», пользовавшемуся среди девчонок огромной популярностью, это означало, что мальчик думает о своей возлюбленной. «Определитель» был так дорог девчонкам потому, что, куда бы ни смотрели интересовавшие их мальчики, всему находилось объяснение. Вниз — думает о тебе, вверх — страдает, в сторону — ревнует, в глаза — любит. Но мальчик и думал, и страдал, и ревновал — он любил и был не в силах поднять на нее глаза.

Как он проклинал свою мелкую, зачаточную душонку! «Надо же сморозить такую глупость! Причем именно про нее!» — сокрушался мальчик.

Едва почувствовав на себе прикосновение ее взгляда, мальчик попадал в неволю чувств, главным среди которых было чувство неуверенности в себе. Он ужасно терялся, хотя иногда, по смыслу, должен был вроде подняться в собственных глазах.

…Он рвался к победе, глотая ртом воздух; какая была отдача! Второе дыхание так и не пришло к нему — он победил одним духом! Но все равно, когда после ужина в превращенной в актовый зал столовой объявили результаты лыжных соревнований и он, сидевший у стены, услышав свою фамилию, понял, что занял первое место и стал пробираться по всему ряду, чувствуя, что Саша обернулась, все его душевные силы ушли на то, чтобы не споткнуться и не упасть. Ему казалось, что какой-нибудь дурак обязательно подставит ногу, а он обязательно споткнется и упадет, вызвав злорадный смех всего зала. Уже в проходе, когда он шел по середине, недосягаемой для подножек, мальчик по-прежнему со страхом глядел под неслушавшиеся его ноги.

Он все-таки добрался до стола, где сидела начальник лагеря, и наконец оперся руками о покрытую красным бархатом поверхность. Но тут же ослабил их, — ему почудилось, что, так сильно навалившись, он перевернет торжественный стол, графин с принесенной из кабинета начальницы водой и испортит тем самым официальную часть.

Начальница что-то громко говорила; над столом зависла ее ладонь с отогнувшимся вверх большим пальцем. Покачнувшись, мальчик оторвал свою руку от стола, плавно перенося тяжесть неустойчивого тела на другую, постарался не задеть графин, и начальница долго трясла ее вместе со своими безвольными пухлыми пальцами, стягивая потным пальцем левой руки верхнюю грамоту со стопки. Это ей удалось; мальчик подхватил освободившейся рукой грамоту и с облегчением потянул к себе. Но только что безвольные, с облупившимся маникюром пальцы начальницы цепко держали грамоту. «Чтой-то она?! Что за бред!» — вскинул изумленный мальчик глаза и увидел шевелящиеся губы, щедро, как лыжной мазью перед соревнованиями, вымазанные губной помадой. «Спасибо, спасибо», — приговаривала начальница. Мальчик пролепетал ей в ответ «пожалуйста», вытянул из ослабевшей руки начальницы грамоту и побрел прочь от стола.

В полуобморочном состояний возвращался на место мальчик, пошатываясь от дружеских похлопываний и не слыша поздравлений.

Когда он сел на стул и постепенно восстановил в себе ощущение реальности, он подумал, что все закономерно, и эта победа фатально продолжила список его неудач…

Даже совсем детская игра «ручеек» — в нее поначалу с трудом заставили играть ребят не знающие, чем их занять в тридцатиградусный мороз, вожатые — доставляла мальчику невыразимые муки и за какие-то полчаса многократно умножала количество несчастий, счет которым велся в его душе.