Чтение онлайн

— Ребята! Постройтесь парами, возьмитесь за руки и поднимите их вверх. Выше! Выше! — говорил вожатый, разглядывая ребят скучными глазами. Из-под солидных очков в массивной роговой оправе еле-еле и очень смешно таращился ноздрями его коротенький, тянущийся вверх, чтобы хоть как-то дышать, носик. — Кто у нас остался? Иди сюда. Ты проходишь сквозь строй, выбираешь любого и вместе с ним становитесь в конце. Тот, кто остался без пары, начинает сначала. Всем ясно?

…Мальчик выбирал Сашу, и, когда их вознесенные руки робко находили друг друга в недостижимой для его зрения вышине, он всем телом ощущал, как ее нежные пальцы касались его руки, не проникая в нее, не становясь рукопожатием, но все же эта сладостная мука обладания обрушивалась в нем лавиной отчаянного счастья… Чья-то случайная рука прерывала его неземное блаженство, и тогда он чувствовал в своей ладошке либо пустоту другой руки, уже увлекающей за собой в символический коридор, где нужно было идти, согнувшись в три погибели под рукотворным сводом, чтобы распрямиться потом последним в очереди за счастьем и встать к нему лицом, мучаясь, что вот на этот раз оно, может, выберет тебя, либо ощущал действительную пустоту, если можно так сказать про пустоту, при которой на коже теплилось воспоминание о Сашиной руке, и тогда мальчику приходилось стороной обогнуть «ручеек», углубиться в коридорчик и, встав за Сашей, поглаживая взглядом ее разделенные пробором, перетянутые аптекарскими резиночками русые волосы, дожидаться своей участи: вновь пройти эти круги счастья…

Мальчик инстинктивно начал панически бояться участвовать в играх, конкурсах, соревнованиях — одним словом, быть на виду у Саши, и основным содержанием каникул стали бесконечные, из пустого в порожнее, разговоры: в них мальчик ничего не совершал, предавался своим мечтам и воспоминаниям о Саше, и эти разговоры придавали отношениям с любимой девочкой успокаивающую сердце иллюзию развития.

Прежде стоявшая посередине, между кроватями Гарика и Кости, кровать мальчика придвинулась вплотную к Гарькиной. Гарика он мог бесконечно расспрашивать о Саше, и далеко за полночь они шептались о своих чувствах — Гарик признался мальчику, что испытывает к Римме «вот точно то же самое, что ты к Саше».

Мальчику все же казалось, что Гарик любит не так, хуже, что только он может любить сильнее всех на свете.

…Римма, лучшая Сашина подруга Алка, Гарик и мальчик гуляли после ужина. Мальчик шел с Риммой и говорил ей в третьем лице за Гарика то, что сам хотел и не мог сказать Саше; Алка и Гарик, который должен был говорить за мальчика, отстали.

— Идите сюда, — услышал мальчик смеющийся Алкин голос. Подойдя поближе, Римма и мальчик увидели хохочущую, сидящую в снегу Алку и…

— Игорек! Пока ты не встанешь на колени, я не поднимусь! — удовлетворяя свое женское тщеславие, потребовала Алка, запрокинув от смеха голову, будто не замечая уже стоящего на коленях Гарьки…

Тесное сближение мальчика с Гариком не прошло для Кости незамеченным, и он то и дело донимал Гарьку дурацким стишком, скаля в злорадной улыбке щербатый рот. Зуб он так и не вставил, объяснив это опасностью возникновения во рту гальванического элемента. «Вот смотри, возьмут мне в драке и выбьют второй зуб. А денег у меня на второй золотой не будет. Придется вставлять металлический, и тогда…» Костик корчил гримасу, изображавшую муки человека, ударенного по зубам током. Точно такую же гримасу он строил, декламируя стишок.

Гарику волей-неволей приходилось вступаться за поруганную честь дамы сердца, и он шипел, делая страшные глаза: «Ну Костька! Убью!» Пока наконец он, науськанный общественным мнением, не выхватил из-под кровати лыжный ботинок Кости и не запустил им в спину пустившегося наутек мучителя. Ботинок настиг беглеца, когда тот закрыл за собой дверь, и перебил его дурашливый голос звоном дверного стекла.

Выгонять их из лагеря не было смысла — зимние каникулы подходили к концу.

В увозящем ребят из лагеря автобусе мальчик оказался сидящим за Алкой и весь путь до города болтал с ней, радуясь тому, как легко он поддерживает беседу с девчонкой.

Алка похвасталась, что никто так и не смог узнать номер ее телефона, — он остался тайной. Мальчик, понимая, что это ее задело — никто наверняка и не пытался, — сказал ей на ухо: «Но мне-то ты откроешь эту тайну?» Она радостно продиктовала номер, дважды на весь автобус повторив, чтобы мальчик случайно не ошибся. А Саша, до самой последней минуты не знавшая, что же ему ответить — просто из-за своей доброты и наивности сказать «нет» было для нее невозможным, — все это слышала.

Мальчик опомнился в объятиях папы, отвечая на вопрос:

— Соскучился?

— Да…

«Она ведь должна была сказать «да» или «нет»!»

Только теперь до мальчика дошло, что не Саша подойдет к нему и решит его участь, а он, он должен был спросить, а он не подошел, и она подумала, что ему неважно ее решение!

Саши у автобуса нет!

Сунув онемевшему папе лыжи, сумку, протараторив, чтобы тот ехал домой и его не ждал, а он приедет попозже, у него дела, мальчик сломя голову помчался на трамвайную остановку, не замечая никого вокруг. Подбегая к остановке, он испугался, что мог запросто обогнать ее, идущую по другой стороне улицы, или не разглядел у автобуса, кем-нибудь заслоненную, но тут вид уходящего трамвая поверг его в ужас, он уцепился за повисших в дверях людей, и двери за ним захлопнулись.

…Господи, да неужели это было со мной?! Не может быть, ведь я… Я ни за что, ни за кем не побежал бы. Кто же из нас более настоящий? Он, воскресающий в моих мечтах о прошлом, или я — бледная копия его представлений о собственном будущем?..

…Как давно не ночевало во мне чувство, что я совсем другой человек! Все быстрее, по инерции прожитых лет, несешься по жизни, действительно как экспресс — без остановок, претворяя жизнь в прочерк между двумя датами на его эмалированной табличке. Как давно хотелось сойти с рельсов и, делая детские шажки, дойти по забытой ветке до ее истока — заросшего травой холмика земли — и, присев, надышаться настоянным на цветах и стрекотании кузнечиков вольным полевым воздухом, со свежей струей пения порхающей по безоблачному небу птахи.

В переполненном трамвае я возвращаюсь с работы и заново прокручиваю разговор с начальником отдела, надеясь разобраться, что же мы наговорили друг другу…

Я стоял на лестничной площадке и курил, не в силах решить, что должна ответить мальчику Саша: «да» или «нет». Мой начальник прошел мимо, спустился на две ступеньки, но, будто что-то припомнив, обернулся и заботливо спросил:

— Не надоело?

— Да нет, — ответил я, — вроде бы нет.

Тут он и завелся:

— Нет, да! Пройдемте со мной!

Пошли по образованному двумя длиннющими рядами поставленных почти вплотную кульманов коридору. У нас в отделе столько инженеров, что сажать некуда — чуть ли не парами сидим за кульманами.

Перспективу коридора замыкает, превращая его в тупик, дубовый стол моего начальника.

Сев за стол, он долго молча так на меня глядел, что я стал заикаться в мыслях. Потом он ехидно произнес:

— Хорошо для начала!

— Да начало-то какое! — перебил я. — Сидишь и целыми днями соскребаешь бритвочкой с чужих чертежей чужие ошибки!

— Да! Надо проникнуться пониманием общих задач, вы вносите свой, пускай на первых порах маленький вклад. Я ведь тоже… — И он стал увлекать меня своим примером: как он, молодой еще тогда парнишка, с отличием окончивший институт, пришел в отдел и с песней в душе брался за любую, пускай на первых порах нудную работу, а если нужно, он всегда оставался вечером и всегда сдавал ее в срок… «А я и так в срок сдаю, — подумал я. — А вечерами оставаться?! Может, сказать ему…» Начальник продолжал гнуть свои заботливые, правильные слова. «Ведь год уже вместе работаем, а по душам ни разу не говорили. Я же не бездельник, если не могу сверхурочно работать, сказать ему, что ли, что все свободные вечера гроблю на…»